Буду признателен, если поделитесь информацией в социальных сетях

 

ОНЛАЙН ВИДЕО КАНАЛ С АСТРАЛЬНЫМ ПАЛОМНИКОМ
 
Задать вопрос можно в мини-чате, а так же в аське и скайпе
Есть вопрос? - найди ответ!  Посмотрите видео-FAQ - там более 700 ответов. ПЕРЕЙТИ
Ответы на вопросы в видео ежедневно c 18.00 (кроме Пт, Сб, Вс)
Посмотреть архив онлайн конференций 
 
  регистрация не обязательна, приглашайте друзей - люблю интересные вопросы
(плеер и звук можно выключить на экране трансляции, если они мешают)

 

 

       

 

Я доступен по любым средствам связи , включая видео
 
аська - 612194455
скайп - juragrek
mail - juragrek@narod.ru
Мобильные телефоны
+79022434302 (Смартс)
+79644902433 (Билайн)
(МТС)
+79158475148
+79806853504
+79106912606
+79106918997

 

 

 

Яндекс.Метрика Скачать бесплатно книгу Гарри Райт_Свидетель колдовства 
ОСНОВНЫЕ РУБРИКИ САЙТА
МЕНЮ  САЙТА

Главная страница

Обучение

Видеоматериалы автора

Библиотека 12000 книг

Видеокурс. Выход в астрал

Статьи автора по астралу

Статьи по астралу

Практики

Аудиокниги

Музыка

онлайн- видео

Партнерская программа

Фильмы

Программы

Ресурсы сайта

Контактные данные

ВХОД

В ПОРТАЛ

 

Библиотека 12000 книг

Аномальное   

Здоровье

Рейки  

Астрал  

Йога

Религия  

Астрология

Магия

Русь  

Аюрведа  

Масоны

Секс

Бизнес 

НЛП

Сознание

Боевое  

Он и она

Таро  

Вегетарианство  

Ошо

Успех

Восток  

Парапсихология

Философия

Гипноз  

Психология  

Эзотерика  

ДЭИР

Развитие

900 рецептов бизнеса

 

 

Видеоматериалы автора сайта

Практика астрального выхода. Вводная лекция

Боги, эгрегоры и жизнь после

 жизни. Фрагменты видеокурса

О страхах и опасениях, связанных с выходом в астрал
 

Видеокурс астральной практики. Практический пошаговый курс обучения

 

Интервью Астрального паломника
 

Запись телепередачи. Будущее. Перемещение во времени

Призраки в Иваново. Телепередача

 

 

 

 

Гарри Райт_Свидетель колдовства 

скачать   35.zip

 

 

 Гарри Райт
Свидетель колдовства

Терапия колдунов

Течение медленно влекло нашу долбленную из целого бревна
пирогу по зеленому тоннелю: кроны высоки|х деревьев, росших на
пологом берегу, смыкались кустарником, который покрывал склоны
другого, крутого берега. Казалось, нас вжимает в стену
джунглей, от этого было трудно дышать. (Да, - думал я, -Пипс
был прав - затея и впрямь дурацкая). Перед отплытием из Икитоса
в джунгли Гран Педжонал местный врач Пипс Като сказал мне:
- Ты даже не знаешь, зачем тебя несет в эти края II
понятия не имеешь, выберешься ли ты оттуда живым. (В том, что я
вернусь, я ни капли не сомневался. Моей жизни ничто не
угрожало, если не считать возможной встречи с ядовитыми змеями
или охотниками за головами. Я только боялся, что вся эта затея
окажется пустым .делом, а тут еще у Габрио заболели зубы.)
Стоял конец августа. Влажная жара и тяжелые дождевые
тучи сулили приближение сезона дождей. Со дня на день можно
было ждать, что потоки, стремящиеся по Гран Педжонал со склонов
Кордильер, затопят все эти болота с гниющей листвой. Бывали
годы, когда вода поднималась так высоко, что на поверхности
мутных потоков оставались только верхушки гигантских деревьев,
окруженных плывущими обломками веток " трупами утонувших
животных. Наша пирога шла с изматывающей душу медлительностью,
а Габрио, мой проводник-индеец из племени дживаро, больше
держался за щеку, чем за весло, Он все время крутил головой,
словно ожидая, что здесь, в этом кишащем змеями и прочими
опасными тварями краю, вот-вот появится зубная больница. Мы
плыли на юг, к Верхнему Мараньону, через труднопроходимую
монтану - горно-лесистую местность - Кондор, вдоль спорной
границы между Перу и Эквадором. Это, пожалуй, наименее
посещаемый чужестранцами район земного шара, если не считать
совершенно безлюдных пустынь в глубинах Австралии или ледяных
плато Гренландии.
- Я, конечно, знал, что мне здесь надо, но не хотел
признаваться в этом Пипсу, или доктору медицины Перейро Като, -
так звучало его настоящее имя. Мне нужны были хорошие снимки
индейских обрядов, но в глазах Пипса это было уже совсем
бессмысленным предприятием, и я предпочел не признаваться ему в
своих истинных намерениях.
Мне приходилось слышать много странных и весьма
красочных рассказов о бруджо - местных знахарях, способных как
иссушить человека или даже довести его до смерти, так и
исцелить за несколько дней руку, наполовину оторванную ягуаром.
Хотя я сам врач, мое любопытство не ограничивалось чистой
наукой. Эти обряды, наполовину религиозные:, наполовину
медицинские, принадлежат к самым таинственным из сохранившихся
на нашей планете. В детстве я жил в восточном Вайоминге и
гостил в индейской резервации у старого вождя, которого звали
Роберт Хромой Олень. Я бывал на ритуальных празднествах пейотов
и с тех пор сохранил острое любопытство к приемам первобытной
медицины.
Я думал, что мне уж больше никогда не представится
возможность лично ознакомиться с таинствами индейских племен
габиза и поте, этих затерянных в джунглях Южной Америки
потомков некогда могущественного народа инков. В их среде могли
сохраниться знания, утерянные в нашем мире столетия или даже
тысячелетия тому назад.
До Икитоса я добрался почти по графику и предполагал
после съемок возвратиться в Белем, что на бразильском
побережье, а оттуда самолетом вернуться в США. Но то, что я
здесь услышал о жизни племен, затерянных в первобытных джунглях
верхнего бассейна Амазонки, заставило меня изменить планы и
попытаться проникнуть в эти почти запретные для чужеземцев
места. Индейские знахари владеют средствами, видимо,
неизвестными современной медицине. Они умеют лечить проказу,
тогда как наши лекарства могут только приостанавливать ее
развитие. Они справляют обряды над больным, умирающим от
малярии, деревянной иглой делают внутривенные вливания настоя
хины и поднимают его на ноги за несколько недель.
Меня интересовали прежде всего эти обряды. Имея хороший
фотоаппарат, я надеялся привезти домой уникальные снимки.
Я решил подняться вверх по реке на местном пароходике,
а затем отправиться в джунгли на собственный страх и риск.
Когда в Икитосе я поделился своими планами с доктором Перейро
Като и предложил ему составить мне компанию, на его смуглом
лице, украшенном жесткой квадратной бородкой и маленькими
усами, отразилось раздражение и тревога. Он сердито глядел на
меня.
- Конечно, я знаю, что мне там надо, - сказал я ему. -
Я хочу видеть эту страну.
- Страну... Великий боже!
Казалось, что его раскинутые руки, как стрелки компаса,
указывают на бескрайние просторы залитых ливнями лесов, откуда
к голубым вершинам Кордильер, этим покрытым снегом стражам
восточных границ Перу, поднимались испарения.
- Ты хочешь видеть эту страну! И что за народ эти
американцы! Вечно они строят из себя героев. Если тебе уж так
хочется помереть, так сделай это хотя бы с пользой - начни
революцию или убей какого-нибудь министра. Все будет польза
обществу. Но не суйся туда, где станешь просто покойником, а не
героем. Твоя голова станет вот такой крохотной. - Сложив
указательный и большой пальцы обеих рук, он показал, во что
суждено превратиться моей голове, если я попадусь в руки
охотников из племени дживаро.
Я рассмеялся. Конечно, я не принимал всерьез его слов.
Я знал, какое удовольствие получает Пипс, когда человек
согласен слушать его болтовню, а поскольку я любил с ним
поговорить, ему не хотелось терять собеседника. Я собирался на
свой страх и риск проникнуть в эти края и собрать коллекцию
снимков для собственного удовольствия. Но когда я предложил ему
составить мне компанию, он категорически отказался.
- Мало того, что ты сам намерен делать глупости, -
проворчал он, - ты хочешь еще найти другого дурака, который
последует за тобой, но, - тут он хлопнул себя по груди, - не
считай этим дураком меня. Пойдем-ка лучше выпьем. Поскольку мне
не удалось уговорить Пипса, я решился идти один. Маленький
пароходик с группой сборщиков каучука доставил меня из Икнтоса
до реки Мороны. Отсюда я надеялся добраться до реки Поте и,
повернув на север, пересечь границу с экватором и выйти к
селению Самора, лежащему у подножия Кордильер.
Затем я намеревался пересечь на лодке пустынные и
опасные края и выйти к Мараньону у Понго де Мансериге -
последнее порожистое ущелье на реке Мараньоне, там, где река
Поте впадает в Верхний Мараньон. Но я никак не мог найти
проводника, согласного сопровождать меня по этому опасному
краю.
На счастье мне удалось нанять Габрио, индейца из
племени гуамбиза, который согласился проводить меня в соседние
с его племенем районы. Мы поднимались, вверх по притокам реки
сквозь густые джунгли, останавливаясь в индейских селениях, но
когда их жители узнавали от Габрио, что я хочу познакомиться с
приемами "медицины" одного из их великих бруджо, они встречали
меня подозрительно, а иногда и злобно. Белым здесь явно не
доверяли. Ненависть к ним, порожденная зверствами испанцев и
португальцев во время колониальных войн, не умирала на берегах
Мараньона.
Индейцы не имели почти никаких контактов с белыми..
Солдаты местного гарнизона были в большинстве своем индейцы и
негры, и от них я также не мог добиться ничего путного. К тому
времени, как мы повернули на юго-восток, спускаясь еще к одному
из притоков Мараньона, я был готов признать, что мой друг Пипс
Като был прав в одном: все мое предприятие бессмысленно. Я до
сих пор и в глаза не видел ни одного знахаря, хотя они
наверняка были в тех деревушках, где нам довелось побывать.
А теперь вдобавок у Габрио заболели зубы. Он жаловался
на зубную боль уже два дня, а когда я говорил ему, что я сам
зубной врач, он отрицательно мотал головой. Габрио был
маленьким высохшим человеком с узкими плечами, отвислым животом
и непропорционально большой головой, покрытой свалявшимися
прямыми волосами. В некотором смысле я купил Габрио у его
хозяина в лагере сборщиков каучука на реке Мараньоне, оставив
ему в "залог" до возвращения Габрио фотоаппарат и немного
пленки. Габрио нравился мне своей вечной улыбкой на морщинистом
лице, природным юмором и хорошим настроением.
Как бы то ни было, иметь рядом с собой дружелюбного
человека в этой варварски жестокой и вероломной стране - дар
небесный. Но Габрио был не только приятным компаньоном в
опасном путешествии, он обеспечивал мне необходимый комфорт:
вешал на ночь гамак и устраивал противомоскитный полог,
поддерживал на биваках огонь, отпугивавший ягуаров, или тигров,
как их тут называют, отгонял десятифутовых змей и неплохо
готовил обед из мяса диких свиней, грызунов или птиц, которых
удавалось добыть нам в лесу.
Ему я был обязан и своим душевным спокойствием. Как ни
трудно было нам объясняться - ведь я совсем не понимал его
языка, а он знал всего несколько слов по-английски, - мы скоро
научились неплохо понимать друг друга на языке жестов и
междометий. Габрио прекрасно знал страну и обычаи местных
индейцев, и ему можно было довериться полностью. Однако, когда
я принимался расспрашивать Габрио о бруджо, с которыми ему
приходилось иметь дело, он или не понимал моих вопросов, или
делал вид, что не понимает.
Но в это утро его зубная боль стала настолько сильной,
что он не мог думать больше ни о чем другом. Его глаза блестели
лихорадочным блеском из-под гривы спутанных черных волос.
Временами он прижимал челюсть кулаком и царапал нижнюю губу,
будто хотел показать - вот источник мук.
- Слушай, Габрио, - сказал я ему с некоторым
раздражением. - Я же доктор! Лечить зуб!
Я попытался знаками и с помощью нескольких известных
мне индейских слов втолковать Габрио, что я, наверное, смог бы
выручить его.
Но он отрицательно тряс головой и скрипел зубами,
словно хотел челюстями сокрушить врага, причиняющего ему
мучительную боль.
- Магия белого человека не поможет индейцу, -
пробормотал он. - Я видать доктор. Он произнес "догитир", и я
не сразу смог понять, что ему нужно. Тут он направил лодку к
берегу, надеясь найти знахаря в деревне, которая появилась на
берегу. В деревне Габрио быстро разыскал "догитира".
Это был тощий старик с мудрым и хитрым взглядом,
свойственным людям его профессии - знахарям и колдунам. В
последующие годы в Западной Африке, Малайе и Новой Гвинее я
часто наблюдал этих людей за работой, но лишь в этот
единственный раз мне довелось видеть знахаря в роли дантиста.
Я начал понимать, -почему Габрио отверг мое
предложение. Дело совсем не в том, что он не испытывал уважения
к магии белого человека. Все индейцы знают и уважают ее силу,
но некоторые из них ненавидят белого человека именно за то
превосходство, которое он внушает им своим могуществом. На сей
раз было нечто другое. Дело было не в отсутствии доверия ко
мне, а в абсолютной, непоколебимой вере Габрио в знахаря. Это
было заметно по манере, с которой он обращался к нему,
жестикулируя и показывая свои грязные и кривые зубы.
Деревенский лекарь мрачно кивнул. Я заметил, что он внимательно
наблюдает за мной. Габрио раз или два показал на меня рукой,
видимо объясняя, что я "белый доктор", и старик каждый раз
кивал головой. В его взгляде не было и следа профессиональной
зависти. Это было обдуманное согласие на присутствие коллеги по
профессии. Я знал, что присутствую на приеме у специалиста, и
приготовился внимательно наблюдать за его действиями.
Удивительные лечебные меры знахарей всегда привлекали меня.
Теперь я впервые получил редкую возможность лично наблюдать
весь курс лечения. Мне было дозволено занять "боковое кресло" и
присутствовать на приеме как заезжему врачу, пришедшему с
визитом к местному коллеге. Как покажут -дальнейшие события,
зубы у Габрио либо вовсе не болели, либо болезнь его была
неподвластна лучшим современным дантистам. Наблюдая за тем, как
местный представитель медицины готовится продемонстрировать
свое искусство, я в первый раз осознал, какое значение имеет
доверие пациента к врачу. Габрио безропотно подчинялся знахарю,
как бы ни были странны и чудовищны его действия. Можно назвать
это верой, хотя я предпочитаю другое слово - доверие, но, как
его ни называй, ясно, что здесь мы имеем дело с областью,
которую называем "психотерапией", или наукой врачевания психики
человека. Лихорадочный блеск глаз Габрио смягчился, когда
знахарь приступил к делу. У этого местного представителя
медицинской профессии были высокий для его соплеменников рост,
морщинистое лицо пожилого человека и острый, проницательный
взгляд. Он не стал тратить время на гигиенические формальности,
свойственные даже простейшей медицине. Он не вымыл рук, и, судя
по их виду, было сомнительно, чтобы он когда-либо в жизни
проделывал подобную предоперационную процедуру. О зубоврачебном
кресле, естественно, не могло быть и речи. Он просто уложил
Габрио на землю и сам сел на корточки, зажав голову "пациента"
между коленей. Габрио открыл рот с черными, пораженными
кариозом зубами. Придерживая голову одной рукой, знахарь
запустил вторую ему в рот, с силой разжимая челюсти
несчастного. Габрио застонал, но принял диагностические
действия знахаря как должное. Кроме рта, па лице Габрио,
казалось, осталась только пара молящих глаз, сходящихся над
перемычкой плоского носа. Двумя пальцами знахарь ощупал его
воспаленную десну и издал возглас удовлетворения, хотя я не
представляю себе, что он мог установить при таком
приблизительном осмотре. Мальчик - очевидно, ученик знахаря -
принес чашу с отвратительной на вид жидкостью. Знахарь
наклонился над нею, бормоча заклинания и продолжая смотреть на
Габрио гипнотическим взглядом. Его тело раскачивалось в унисон
с "молитвами". Вдруг знахарь схватил чащу и большими глотками
выпил ее содержимое. Я не удивился, когда его сразу же вырвало.
Старик - ему было не меньше 60 лет, а это немалый возраст для
индейца - сделал знак рукой, чтобы подали вторую чашу.
Процедура повторилась.
Я могу только строить предположения о том, что
достигалось этим приемом, действовавшим не на "пациента", а на
"врача". Однако несомненно, что все это каким-то образом
действовало и на Габрио. Он смотрел как зачарованный на
знахаря, который, похоже, впадал в транс. Потом знахарь подал
знак, и его помощник снова уложил Габрио на землю лицом вверх.
Знахарь еще раз стал на колени, крепко зажав голову Габрио
между ног. Снова запустив руку в рит Габрио, он принялся жевать
какой-то мешочек вроде табачного кисета, сплевывая на землю
сначала по одну сторону от Габрио, затем по другую. Все это
время он нараспев бормотал одни и те же слова в странном,
монотонном ритме.
Я с возрастающим интересом наблюдал за этим
представлением. Мне были немного знакомы основные приемы
туземного колдовства, непременное условие которого -
установление абсолютного доверия между "пациентом" и "врачом".
И, к слову сказать, полное доверие Габрио к знахарю могло бы
служить образцом отношений между врачом и больным для нашего
цивилизованного общества. Внезапно старик припал ртом к опухшей
щеке Габрио и начал яростно и шумно сосать. Это, очевидно, было
чрезвычайно болезненно, и Габрио завопил. Однако знахарь
продолжал сосать щеку, а помощник крепко прижимал голову
пациента к земле. Наконец знахарь поднял голову и выплюнул
что-то. Я подошел ближе: это была острая щепка. Как она попала
ему в рот, не знаю, но уверен, что не из щеки Габрио. Старик
посмотрел вокруг, что-то резко произнес на своем диалекте,
очевидно объясняя результаты лечения. Габрио поднял голову и
уставился па злосчастный кусочек дерева, но знахарь снова
довольно грубо прижал его голову к земле и опять принялся
сосать щеку. Через некоторое время он выплюнул муравьев. Я был
поражен его фокусами. Судя по всему, старик незаметно совал все
это себе в рот, и, когда в третий раз он выплюнул кузнечика, а
в четвертый - ящерицу, я был просто сбит с толку. Ящерица,
очевидно, считалась чем-то очень важным. Знахарь потрясал ею в
воздухе, показывая столпившимся вокруг индейцам. Габрио было
разрешено сесть, и старик начал расспрашивать о том, как он
себя чувствует после извлечения этих ужасных вещей из его рта.
Габрио осторожно потрогал щеку и кивнул, но по выражению его
лица и тем нескольким словам, что я мог понять, было ясно, что
зуб все еще давал себя знать. Знахарь начал шарить среди
выплюнутых им предметов. И кузнечик и ящерица были мертвы.
Вдруг он указал на ящерицу - у нее недоставало одной ноги. Это
осложнение, судя по всему, требовало более серьезного подхода.
"Доктор" взял у своего помощника маленькую двустворчатую
раковину. Пользуясь ею как щипцами, он вытащил из горевшего
рядом костра раскаленный уголь и протянул его Габрио. На
секунду я подумал, что он хочет заставить его проглотить этот
уголь. Но знахарь быстро дал понять, что Габрио должен взять в
рот раковину, внутрь которой он положил уголь. Затем он быстро
растер какие-то сухие листья и посыпал ими уголь в раковине.
Распространился запах, схожий с запахом лаврового листа.
Знахарь помог Габрио держать раковину во рту так, чтобы дым
окуривал зубы. Через несколько минут напряженное выражение
сошло с лица Габрио. За несколько секунд зубная боль оставила
его, он радостно повернулся ко мне и объявил: - Коготок ящерицы
выкурил зуб! Этого загадочного объяснения было вполне
достаточно, по крайней мере для Габрио. Боль прекратилась. Она
"выкурена"...
Готовясь возобновить путешествие вниз по реке, я
попросил у Габрио разрешения обследовать его зуб; мне хотелось
установить причину и степень воспаления, вызвавшего его
мучения, и как-то сяя-зать их с фантастическими действиями
знахаря. Габрио опять либо не понял, либо не захотел донять
моей просьбы. Он просто пожал плечами и объяснил: "Догитир
находил ящерица, она делала боль". Представление Габрио о том,
что в ящерице сидел дух болезни, причинявший зубную боль, не
было необычным. Потом я видел много обрядов, совершавшихся
знахарями, и узнал, что заболевание или даже смерть они всегда
связывают не с болезнью, как мы ее понимаем, а со "злым духом".
Задача знахаря в том и состоит, чтобы обнаружить этот "дух" и
уничтожить или хотя бы нейтрализовать его. Прежде чем покинуть
деревню, я взял несколько истолченных сухих листьев, которыми
пользовался знахарь, чтобы проверить, не обладают ли эти листья
какими-либо лечебными или обезболивающими свойствами. Результат
был отрицательным: это были листья. одного из разновидностей
бабасу - растения семейства бобовых. В них содержался ротенон -
сильный инсектицид, но в нем не было ничего, что могло бы
вылечить зуб или устранить боль.
Возвратясь в Икитос, я обратился за объяснениями к
своему старому другу Перейро Като. Он выслушал меня и сказал с
улыбкой:
- Ты думаешь, что обнаружил что-то новое в медицине, не
так ли? А может быть, это что-то старое, даже более старое, чем
наша медицина. И, вероятно, так оно и есть.
Я ответил, что после того, как видел исцеление зубной
боли при помощи "высасывания" ящериц и щепок из шеи больного, я
уже не знаю, что возможно и что нет. Като поднес палец к
голове:
- Может быть, объяснение скрыто здесь. Габрио мог все
вообразить, а бруджо, полагаясь на его воображение, проделал
все остальное.
- Что вообразить, - спросил я, - боль или исцеление?
- Может быть, и то и другое. Но предположим, что у него
была все-таки зубная боль. Несомненно, была, ибо иначе он
просто удрал бы от тебя, если бы ему очень захотелось -
побывать в деревне. И эта боль, очевидно, была исцелена. Таким
образом, все сводится к простой проблеме: как знахарь добился
этого? Помогло ли "высасывание" щепок и ящериц или все это
сплошная чепуха? Я скажу тебе по собственному опыту: если ты
считаешь, что все это чепуха, ты не. прав. Если же ты решишь,
что эта чепуха все-таки вылечила зуб, ты тоже будешь не прав.
Истина где-то между этими двумя крайностями, и если тебе
доведется еще раз побывать у нас, я советую тебе разыскать
среди индейцев дживаро еще одного, несомненно, интересного для
тебя человека. Его зовут Памаптохо, я зову его короче -
Пименто. Это не только знаменитый знахарь, но и очень умный
человек. В других условиях его можно было бы назвать
интеллигентом, он даже не стремится к власти над своим
племенем, а ведь этого жаждет большинство других знахарей.

Мне было интересно познакомиться с этим
знахарем-интеллигентом поближе. - А он говорит по-английски? -
Да, - ответил Пипс. - В свое время мне приходилось с ним
встречаться, и не один раз. Он высказывал очень интересные
взгляды на медицину. Тебе будет чрезвычайно полезно встретиться
с ним.
Мысль о возможности посещения знахарей с целью
повышения своей профессиональной квалификации как-то не
приходила мне в голову. Я не думал, что знания бруджо из
племени дживаро, как бы "интеллигентен" он ни был, могли быть
особенно полезны в моей специальности. Однако меня живо
заинтересовал способ "лечения", исцелившего зубную боль Габрио.
Мне казалось, что здесь главную роль сыграли два
фактора, настолько простые и очевидные, что все наблюдатели
упустили их, просто не сочтя достойными внимания. Первым была
вера Габрио в связи знахаря с миром духов. Большинство, если не
все без исключения, южноамериканские индейцы живут скорее в
двух, чем в одном мире. Однако для них этот мир един, только с
нашей точки зрения он кажется двойственным - окружающий их
реальный мир и мир духов. Для примитивного сознания мир духов -
это не повторение окружающего их материального мира, для них
мир духов во многом еще более реален, чем материальный мир. Мир
этот населен духами - душами умерших, теми бестелесными
-духами, которым еще пе удалось вселиться в тело человека, даже
духами леса и рек и духами животных - крокодилов, ящериц, змей
и птиц. Габрио, как индеец, пламенно и убежденно верил в этот
мир. Второй фактор коренится в том, что мы, привыкшие к
сложности современных идей, называем доверием. В
действительности же это вера. Габрио верил во всемогущество
знахаря, лечившего его зубы, так же безраздельно и искренне,
как ребенок, воспитанный в католическом духе, верит в мудрость
своего приходского священника. Он верил в Могущество знахаря
еще до того, как тот его проявил.
Не так трудно представить себе сущность "магии"
знахарства, если исходить из этих двух предпосылок, по в них
нет ничего нового. Они лежат в основе любого старого или нового
верования человечества. Когда эти факторы проявляются среди
цивилизованной части человечества, они становятся элементом
социального и психологического здоровья общества или даже его
мудрости, когда же фактор веры проявляется в отношениях между
знахарем и его пациентом (или жертвой), мы склонны считать это
признаком: детского невежества и суеверия. В данном случае это
была уже не только теория, Я сам видел, как была излечена
зубная боль Габрио. Я также проверил средства примененного
лечения и установил полное отсутствие в них лечебной ценности.
Я был вынужден признать, что на Пациента подействовало
нечто выходящее за рамки наших представлений о медицине. Хотя я
не был склонен принять теорию магической силы, проявляемой
бруджо, я все же постепенно склонялся к мысли, что в их методах
лечения, несомненно, присутствует элемент психотерапии. Придя к
такому выводу, я, конечно, с большим удовольствием отложил бы
свое возвращение в Филадельфию, чтобы ближе познакомиться со
знахарем-интеллигентом доктора Като. Однако мне нужно было
позаботиться и о своих собственных пациентах. Мне пришлось
уехать, и случилось так, что вернуться в Бразилию и побывать в
джунглях верхнего бассейна Амазонки я смог только по окончании
второй мировой войны.


Роды на Амазонке

В 1946 году, через девять с небольшим лет после моего
первого путешествия по бассейну Западной Амазонки и гористой
части восточного Перу /Эквадор я Участвовал в работах
экспедиции, действовавшей в районе Ронкадор-Шингу. одной из
наименее исследованных областей Амазонки. Экспедиция должна
была обследовать центральную часть Бразильского штата
-Мату-Тросу в зоне авиатрассы, которая должна была пересечь
глубины Бразилии. Ей предстояло изучить и нанести на карту
более 4 миллионов квадратных миль девственных джунглей,
населенных дикими - индейскими племенами, змеями, хищными
зверями и ядовитыми насекомыми.
За три года работы экспедиция проникла больше чем на
тысячу миль в глубь великого плоскогорья Бразилии, где
рождаются мутные волны Амазонки. Веер могучих ее притоков
собирает самое большое количество пресной воды на земле, и
Амазонка сбрасывает в Атлантику такую массу своих желтых вод,
что изменение окраски океана заметно на расстоянии более сотни
миль от берега.
Я участвовал в работах экспедиции как историк и
антрополог. В первый сезон работ я присоединился к экспедиции
на ее базе Арагаркасе, расположившейся на левом берегу реки
Арагуая, одном из самых мощных притоков дельты Амазонки. Мы не
успели приготовить наши лодки к началу сезона ливней - август -
сентябрь, и теперь приходилось ждать до следующего года.
Воспользовавшись этим, я возвратился в Икитос, где надеялся
встретить своего друга Пипса Като. Я нашел его все таким же:
оживленным, добродушным и, как всегда, циничным. В это время у
него не было определенной работы, ибо, отслужив несколько
месяцев врачом-консультантом в одной из каучуковых компаний, он
заработал достаточно, чтобы какое-то время пожить свободно. Я
попытался уговорить его отправиться вместе со мной в верховья
Амазонки, чтобы навестить его "интеллектуального" друга -
знахаря Па-мантохо.
Пипс добродушно усмехнулся и, погладив усы, сказал:
"Нет уж, увольте. Я врач, а не исследователь новых
земель. К тому же я философ. То, что человек моего склада
вынужден работать, чтобы жить, уже несправедливо, но работать
бесплатно - это уж совсем глупо".
Он согласился лишь рассказать мне, где и как можно
найти Памантохо - знахаря племени поте, входящего в состав
многочисленной группы племен дживаро, населяющих северную
область Верхнего Мараньона. От существующих карт этих мест
пользы мало. Я понял это еще во время работы в экспедиции
РонкадорШин-гу. Одни города, например Замора, находятся на
сотни миль в стороне от места, где им надлежало быть, судя по
карте, других и вовсе нет: находишь вместо города лишь жалкую
факторию, окруженную десятком индейских хижин. Между этими
обозначенными на карте селениями простираются сотни квадратных
миль практически совершенно неизведанной страны, и
путешественнику, если он хочет добраться до нужного места или
хотя бы остаться в живых, поневоле приходится держаться больших
рек. На моей весьма приблизительной карте доктор Като отметил
местонахождение Борха, одного из древних испанских поселений в
этой области.
Немного выше его Верхний Мараньон после резкого
поворота прорывается через ущелье Мансериче, и отсюда по
притоку реки Поте можно добраться до большого поселка Поте, где
я смогу найти "доктора Памантохо".
Из Икитоса мне на маленьком пароходике удалось
подняться до Борхи. Затем другой, еще меньший пароходик
доставил меня немного выше. Здесь Верхний Мараньон после резких
петель поворачивает на юг, затем на юго-восток и с ревом
прорывается через теснины Нижних Кордильер. Страна была скрыта
от нас высокими берегами, поросшими лесом Перуанского нагорья,
и громадные белые стволы деревьев четко вырисовывались на
зеленом фоне джунглей.
Далее проводник, на сей раз менее дружелюбный. чем
Габрио, доставил меня к отмеченному на карте Пипса Като
притоку, очевидно принадлежавшему к системе Поте, хотя я и не
был в этом уверен, пока не достиг места слияния этого притока с
рекой Поте. Река была много уже Мараньона, и, даже находясь в
пироге, я тем не менее ощущал дьявольские опасности джунглей.
Даже вода здесь была смертельно опасна. Река кишит
крохотными рыбками, которые проникают в человеческое тело через
любое отверстие, распрямляют там иглы своих плавников, и
вытащить их становится невозможным. Эти хищные рыбы, так же как
и пираньи, питаются мясом животных, в тело которых им удается
проникнуть.
По мере нашего продвижения вверх по реке росло чувство
неизвестности - странное, слегка пугающее ощущение, которое
возникает у путешественника, вступающего в незнакомый ему мир,
полный опасностей, таящихся повсюду. Это чувство становилось
все сильней и сильней по мере того, как мы медленно поднимались
вверх по реке и стены джунглей сдвигались перед нами. Ритмичные
удары весла были почти неслышны среди неумолчного шума
джунглей, из которого вдруг вырывался то резкий крик попугая,
то неожиданная скрипучая трель какойто не известной мне птицы.
Все это сливалось в сплошную какофонию звуков.
Временами удары весел проводника прерывались, и тогда я
напряженно вслушивался, стараясь понять, какой звук мог его
потревожить. Так же неожиданно, не вдаваясь в объяснения о
причинах остановки, он снова начинал работать веслами, сохраняя
отсутствующее выражение на своем круглом, плоском лице.
Наконец мы подошли к излучине реки и на берегу, слева
от нас, увидели поселок из тридцати или сорока хижин. Криво
улыбнувшись, проводник что-то проворчал и направил лодку к
берегу.
Только некоторые дома этой расположенной на высоком
берегу деревушки были на сваях. Большинство стояло прямо на
земле. В центре, на площадке, открытой со стороны реки,
собралось много народу, главным образом женщины и дети,
поскольку мужчины в это время дня обычно укрывались от жары в
хижинах. Хижины были построены в стиле, общем для индейских
племен Эквадора. Стены сделаны из соломы, связанной пучками,
толщиной примерно в 18 дюймов. Солома на крышах плотно уложена
и аккуратно подрезана снизу. Вся деревня производила очень
приятное впечатление.
Впереди всех на берегу стоял довольно высокий, хорошо
сложенный человек. Он был бос и почти гол, его одежду
составляла только узкая набедренная повязка. Украшением ему
служили тяжелые наручные браслеты из плетеной соломы и головной
убор из алых, красиво спадавших на плечи птичьих перьев. Я
принял его за вождя племени и поднял в знак приветствия руку.
Он кивнул головой.
- Вы белый доктор, - сказал он и, к моему удивлению,
улыбнулся, Его осведомленность меня изумила, я не мог себе
представить, что кто-то, кроме моих друзей в Икитосе и
индейца-проводника, знал о моем присутствии в этих краях. Я
объяснил, что приехал сюда, чтобы познакомиться с "великим
Памантохо" и научиться от него искусству врачевания, сделавшему
его повсюду известным. Он улыбнулся и кивнул, словно
почувствовал в моих словах скрытую иронию. Я испугался, что
переборщил. Но мне нужно было обязательно расположить к себе
Памантохо, и я надеялся, что, если бруджо расскажут о моем
восхищении его талантами, это значительно упростит задачу.
К моему удивлению, незнакомец сказал:
- Я Памантохо.
Он махнул рукой одному из индейцев. Тот быстро
спустился к воде и вытащил нашу пирогу на берег. Мой проводник
помог ему разгрузить лодку, а остальные с большим интересом
разглядывали многочисленную фотоаппаратуру. Они толпились
вокруг, болтая на незнакомом мне диалекте.
Тем временем Памантохо, или Пименто, как я стал звать
его позднее, проводил меня к предназначенной мне хижине. Она
была меньше других хижин деревни и стояла вблизи одного из
самых больших домов, принадлежавшего, как я позднее узнал,
самому Пименто. Стены большинства хижин не доходили до крыши, в
дома могли защитить от дождя, но не от ветра. Большая хижина
Пименто служила чемто вроде храма, однако для службы не
использовалась, ибо большинство массовых обрядов племени
совершалось на вольном воздухе. Длина и ширина хижины
составляли около 30 футов. Над нею красиво склонялись широкие
листья нескольких пальм. Перед входом примерно на 16 дюймов
возвышалась земляная платформа, и Пименто уселся в кресло на
этом возвышении.
Он улыбнулся широкой добродушной улыбкой,
свидетельствовавшей о прирожденном чувстве юмора. У него был
кое-какой запас португальских и английских слов, а я знал
несколько слов из местного диалекта. Поэтому нам удалось более
или менее сносно объясняться. Я рассказал ему о цели моего
визита - лично ознакомиться с чудесным искусством врачевания,
сделавшим его знаменитым среди белых людей. Он воспринял мою
просьбу очень благосклонно и даже не возражал, когда я попросил
разрешения сфотографировать его. Когда я спросил, знаком ли он
с доктором Като, он слова дружелюбно улыбнулся.
- Его знают все, - ответил он по-португальски. То, что
люди типа Пипса Като могут забредать в такие глухие уголки
джунглей, полные скрытых опасностей, и чувствовать себя там так
же спокойно, как на улицах родного города, вполне естественно,
хотя может показаться странным. Я полагал, что Като каким-то
образом предупредил его о моем визите. Позднее я прямо спросил
Пименто, как ему удалось заранее узнать о моем приезде. Он
улыбнулся. - Белый доктор говорит по воздуху, - сказал он,
указав рукой на небо. - То же можем и мы, индейцы.
Говоря Пименто о своем глубоком желании ближе
ознакомиться с чудесами его врачевания, я не впадал в
преувеличения в не отдавал дань вежливости. Мне уже приходилось
слышать такие истории об исцелениях, совершаемых местными
знахарями, которые были выше моего понимания. Достаточно
упомянуть хотя бы о примерах хирургического искусства:
трепанации черепа и кесаревом сечении. Западная медицина
освоила эти операции сравнительно недавно, а у индейцев
Эквадора они существовали с незапамятных времен.
Скоро мне представилась возможность стать свидетелем
одного из чудес примитивной медицины. На следующий день после
моего прибытия Пименто позвал меня в свою хижину, и уже по
тому, как он со мной поздоровался, было ясно, что он хочет
показать мне что-то весьма интересное.
На циновке лежал индеец. Его лицо, раскрашенное белыми
и желтыми полосами, было искажено гримасой боли. Одна рука его
судорожно и как-то неестественно дергалась, и когда я подошел
поближе, чтобы внимательнее осмотреть его, я увидел, что она
была чуть ли не полностью оторвана в предплечье. Кость была
обнажена, и сухожилия почти совсем разорваны.
- Тигр! - кратко сообщил Пименто, усаживаясь на
корточки рядом с больным. Тщательно и методически осматривал он
поврежденную руку. Наконец, он, видимо, ознакомился со всемд
повреждениями и подал лежащему небольшую чашку. В ней была
зеленоватая жидкость, которую страдалец выпил с большим трудом.
Остаток допил Пименто.
Несколько индейцев, судя по всему - родственники
пострадавшего,-стояли поодаль. Пименто ни разу не обратился
прямо к ним, однако каждое его движение, каждое его действие
были частично рассчитаны и на то, чтобы произвести на них
впечатление. Больной лежал на земле. Он крутил головой из
стороны в сторону. Руки Пименто двигались так быстро, что за
ними было трудно уследить. Однако я заметил, как он вынул из
малеиь-' кого мешочка заостренную палочку и сунул ее себе в
рот. Затем он склонился над пациентом н сделал вид, что
отсасывает кровь из раны на плече. Я полагаю, что при этом он
зажал деревянную иглу зубами и воткнул ее в рану. Индеец
затрясся от боли, но затем утих.
Пименто поднял голову и выплюнул несколько предметов.
Среди них был обломок когтя ягуара и деревянная игла. Я слышал,
что индейцы употребляют подобные иглы для впрыскивания снадобий
в вену больных или жертв. Вероятно, она и была использована на
этот раз. Все это время Пименто что-то говорил короткими
фразами на гортанном местном диалекте. По нескольким известным
мне словам я с трудом разобрал, что он призывает дух человека
вернуться назад в тело и занять свое место.
Когда операция закончилась, я заметил, что сам Пименто
находится наполовину в невменяемом состоянии, что было,
вероятно, результатом действия проглоченного им снадобья.
Обычай пить самому то же, что дается пациенту, как мне
объяснили позже, служит не только для того, чтобы убедить
родственников, присутствующих при лечении, в том, что врач не
пытается отравить больного, но и для того, чтобы сам лекарь мог
прийти в необходимое для процедуры состояние транса. Из
дальнейших бесед с Пименто я уяснил, что он сам не совсем четко
представляет себе происходящее во время процедур, ибо пребывает
в трансе. От ответа на мой вопрос о рецепте снадобья, которое
он давал пациенту и пил сам, Пименто уклонился. "Лекарства
белого человека полезны для белых, а не для индейцев, - сказал
он. - Индейские лекарства тоже - они полезны только для
индейцев, но не для белых".
Я так до сих пор и не знаю, был ли такой ответ
проявлением сознательного нежелания раскрыть секреты профессии,
или Пименто просто-напросто пытался прикрыть им свое незнание.
Когда я узнал Пименто ближе, я понял, сколь он хитер. Пименто
был далеко не стар. Ему, вероятно, еще не было сорока, но он
занимался знахарством с детства. Во время одной из наших долгих
бесед он рассказал, как случилось, что он стал знахарем, или
курандейро, и как он овладевал своей профессией, По его словам,
в молодости он был плохо приспособлен к обычной жизни своего
племени, Товарищи по играм часто колотили его. Он видел
странные сны, его посещали видения, и тогда он беседовал с
духами.
Старый бруджо принял его под свое покровительство и
обучил основным приемам знахарства.
За время учения, как рассказывал Пименто, ему не давали
есть ни мяса, ни рыбы и временами надолго лишали сна, Как
только он засыпал, старый бруджо будил его пощечиной, пускал
ему в рот клубы табачного дыма и капал в нос выжимку из листьев
табака.
Когда он все же впадал в полузабытье, то старый колдун
снова приводил его в сознание пощечиной" а затем вливал в рот
солидную порцию табачного сока. Пименто и так был слаб, а его
вдобавок рвало до полного истощения. Как только он чуть-чуть
приходил в себя, все повторялось сначала.
Я спросил Пименто, какой же смысл в такой суровой
школе, явно не имеющей прямого отношения к искусству
врачевания? Он в своей обычной манере пожал плечами и сказал:
- А белые доктора учатся или они рождаются докторами?
Было очень трудно объяснить ему разницу между
подготовкой, цель которой заключается в накоплении знаний, и
суровыми испытаниями, не имевшими другой цели, кроме проверки,
какую меру физического страдания может вынести ученик. Все же,
слушая Пименто, я начал понимать глубокий смысл, заложенный в
таких методах подготовки врачей.
Нужно представить себе ход рассуждения Пименто и его
старого учителя, чтобы поверить, как они, что внутренняя сила и
духовные качества врача крепнут под пытками во время обучения.
В этом было нечто от греческой школы стоиков. Когда я как-то
снова затронул этот вопрос в беседе с Пименто, он сказал: -
Очень плохо, если доктор не может преодолеть своей слабости.
Как он может делать здоровыми людей, если сам не представляет
себе всех бед, которые несет болезнь?
Позднее, встречая знахарей в разных частях света, я
понял, что подобная суровость обучения -'явление повсеместное.
Для примитивных народов знахарь или колдун - это не только
врачеватель тела, но жрец богов, властелин душ и наставник во
всем. Он дает советы, защищает от бед, заботится о своих
соплеменниках, а иногда, правда в очень редких случаях, он
может, если сочтет необходимым, лишать их жизни. Располагая
такой властью и ответственностью, он не может позволить себе
быть слабее тех, кто верит в него. И даже если мучения,
сопровождающие процесс подготовки знахаря, помогают лишь
отсеять непригодных, то и тогда они имеют смысл. Но они дают
больше - они воспитывают в ученике силу воли и уверенность в
себе, столь необходимые для этой профессии.
Пименто обладал врожденным пониманием человеческой
натуры, причем он понимал не только психологию своих
соплеменников, но и всех, с кем сводила его судьба, - людей
вроде меня хотя бы. Пипс был прав, говоря о его
интеллигентности. В более цивилизованном обществе он был бы,
вероятно, учителем, пастором или, быть может, психиатром. ,
В деревне он не выполнял обычных обязанностей мужчины -
он не охотился и не воевал. Его физическая неполноценность,
которая и побудила его к тому, что он избрал профессию знахаря,
не позволяла ему жить обычной жизнью юношей. Хотя он был
физически крепок, мне пришло на ум, что, видимо, какое-то
нарушение физической и психической координации, например
эпилепсия, не позволило ему с детства жить по нормальной схеме
жизни прочих жителей поселка.
Такие проявления ненормального физического и
психического состояния - обмороки, состояние транса,
каталептическая неподвижность или галлюцинации - все они как
нельзя лучше годились для практики знахаря. Пимеито обычно
перед началом своих лечебных обрядов приводил себя в желаемое
состояние. Иногда он пил отвратительный на вид настой из
листьев, в других случаях ему служила пустая дыня со срезанной
макушкой: он вливал туда одно из своих снадобий, бросал
несколько раскаленных камней, затем, припав губами к отверстию,
вдыхал дым до тех пор, пока не пропадала зрачковая реакция и
глаза переставали реагировать на рвет. Набор его средств и
возможностей был удивительно широк. Он использовал
лекарственные средства и меры психологического воздействия с
равным искусством для лечения язв, лечения бесплодия,
предсказания дождей и при родах (где он играл роль
консультанта). И все это входило в его обязанности лечащего
врача деревни.
Однажды я попросил Пименто разрешить мне присутствовать
при родах. Знахари обычно не исполняют обязанностей акушерок.
Однако при трудных родах их обычно зовут на консультацию и
просят использовать магические обряды. На сей раз роды явно
протекали очень тяжело. Роженица, крепкая черноглазая женщина,
необычно долго для индианок мучилась в своей хижине, куда я
пришел с Пименто.
Мне приходилось слышать о некоторых странных обрядах,
которыми обставляется рождение ребенка у индейцев Центральной
Америки. Они зовут знахаря, который совершает долгий обряд в
случаях, когда дух матери явно готовится покинуть тело. Что-то
похожее случилось и на этот раз. Молодая женщина в периоды
между схватками лежала тихо. Ее лицо отражало следы изнуряюще
долгих часов страданий. Я пощупал пульс. Он был очень слаб, В
нашем родильном доме ей следовало бы немедленно сделать
переливание крови.
Пименто присел на корточки около нее и разложил на полу
то, что принес с собой: палочки странной формы, кусок змеиной
шкуры, несколько листьев, которые он вынул из своей сумки, и
погремушку из маленькой тыквы. Потом он стал произносить
нараспев фразы, в которых, как я мог понять, он объяснял
женщине, что один из духов покинул ее тело. Мне показалось, что
состояние женщины было таково, что она не могла воспринимать
его слова. Однако Пименто продолжал нараспев описывать ей
поведение духа и что он, знахарь, собирается сделать, чтобы
вернуть это расположение.
Он рассказывал даже о своих разговорах с ее духом и
требовал, чтобы она не сопротивлялась его возвращению, ибо
иначе он уйдет навсегда. Трудно сказать, что было тому причиной
- воздействие монотонных фраз или гипноз, но роженица скоро
успокоилась, схватки приобрели более упорядоченный характер и
перестали походить на конвульсии. Я раз или два брал ее
запястье - пульс стал сильнее. Пименто продолжал рассказывать
ей о скитаниях духа и наконец объявил, что в нужный момент дух
ему подчинится, и он вернет его в ее тело, чтобы тот мог
наблюдать за появлением ребенка на свет. Выражение лица женщины
смягчилось, в глазах появился покой и умиротворенность. По
Пименто было видно, как внимательно он следит за выражением
лица роженицы. Наконец он подал знак одной из стоявших рядом
женщин, и та приступила к исполнению обязанностей акушерки.
Скоро на свет появился ребенок. До этого никто и пальцем не
прикоснулся к женщине. Все происшедшее можно объяснить только
чисто психологическим воздействием. Но факт остается фактом. По
моим наблюдениям и по изменению пульса можно было быть
уверенным, что женщина была близка к смерти, когда Пнменто
начал свои действия.
Женщина родила, позднее я видел мать и ребенка, оба
были здоровы и чувствовали себя совсем хорошо.
Я спросил Пименто, как ему удалось вернуть силы женщине
- неужели с помощью одних только слов?. Он окинул меня
дружелюбным взглядом темных глаз и сказал:
- Это сделал дух женщины. Я только вернул его в тело,
когда он его покинул. - Но ведь ты говорил с женщиной,а не с
духом, - заметил я. Пименто утвердительно кивнул головой. - Она
должна была знать, почему дух ушел из тела и когда он вернется
обратно. Она должна была приветствовать его. Иначе дух не смог
бы войти в тело женщины.
Я не могу сказать, верил ли в это сам Пименто или
только хотел, чтобы этому поверила женщина. Я знал, что для
того, чтобы получить ответ на такой вопрос, я должен добиться
полного доверия знахаря. Если он сознательно идет на такой
обман, то он должен использовать приемы гипноза. Но если
Пименто сам верит в то, что он говорил женщине, то это значит,
что он использовал психологический прием, по своей силе
превышающий все, что известно нашей психиатрии.
По сути дела, он сам переживал все перипетии ее
возвращения к жизни - он передавал ей часть своих физических
сил в виде потока психической энергии.
Я чувствовал себя так, словно чуть-чуть приподнял
завесу тайны, скрывавшей отношения людей между собой, и увидел
те серебряные нити, что связывают сознание одного человека с
сознанием другого.
О таких явлениях жизни, как лечение язв, от которых
страдают многие жители джунглей, или восстановление мужской
силы, он говорил с каким-то мрачным юмором, с каким-то
сардоническим весельем, словно сам сознавал нечто фальшивое в
своей профессии. Но когда он говорил о смерти, то обычно
спокойное лицо его оживлялось и глаза блестели. У него были
более крупные, чем у большинства индейцев, черты лица, с
глубокими морщинами на щеках. В глазах светились мудрость и
доброта.
- Курандейро должен знать все, - говорил он -мне. -
Смерть - враг, он должен знать смерть. Если он боится смерти,
она его убьет.
В этих словах была своя грубая логика, За те три с
половиной недели, что я жил в деревне, я часто наблюдал Пименто
за работой. Я понял, почему Пипс Като советовал мне совершить
эту поездку. Мне удалось познакомиться с действительно
"интеллектуальным" знахарем.


"Отравление" крови

Тименто часто давал аудиенции жителям своей деревни,
собиравшимся в его большой, без перегородок внутри, хижине.
Сидя в кресле, он на несколько дюймов возвышался над своей
клиентурой, состоявшей из больных, пришедших за помощью, либо
из людей, желавших видеть проявление его могущества. На одном
из таких приемов он изгнал из девушки демона, обрекавшего ее на
бесплодие, высосал яд маленькой оранжевой змейки, укусившей
индейца в ногу (наполнив предварительно рот табачной жвачкой),
и приготовил из кожи ящерицы амулет для защиты от укусов змей.
Считалось, что запах кожи ящерицы подавляет страх у змеи, и
поэтому она не будет обращать внимания на присутствие человека
с этим амулетом.
Вдруг я увидел, что Пименто, прервав работу над
амулетом, бросил быстрый взгляд наружу. Я подумал, что он
заметил какую-либо редкую птицу, но затем понял, что он просто
посмотрел на небо.
Он отложил в сторону амулет и, обратившись ко мне,
сказал: "Через два дня начнется ливень. Я должен предупредить
мой народ". Прекратив работу над амулетом от укусов змей, он
взял в руки чашу, полную темной, противной на вид жидкости.
Позднее я узнал, что в ней содержались алкалоиды
(органические соединения растительного происхождения,
используемые как яды или лекарства, - никотин, атропин, морфин,
хинин и пр.- И. М.). Жидкость эта приготовлялась из лианы,
известной в ботанике как банистерия каапи. Ее толкли в порошок
и смачивали слюной. Иногда вместо лианы использовали табак.
Чашу с этой смесью Пименто поставил у ног, Затем он начал, как
маятник, раскачиваться взад и вперед. При этом он бормотал
странные, совершенно непонятные мне слова, звучавшие как
молитва или заклинание.
Временами он прикладывался к чаше и делал по нескольку
глотков. Когда чаша опустела, подбежал прислужник и снова
наполнил ее. По напряженным лицам присутствовавших в хижине
людей видно было, что они ждут пророчеств Пименто.
Повернувшись к нему, они напряженно ждали его
слов.Питье, которое поглощал Пименто, настолько резко
действовало на слизистые оболочки пищеварительного тракта, что
у него тут же началась рвота. Тем не менее, освободившись от
выпитой порции, он сразу же выпил еще. После пяти приемов
снадобья его лицо приобрело зеленоватый оттенок, он скатился на
бок и упал в грязь, сотрясаясь от рвоты и хрипло дыша.
Потом он вдруг сел и отрывисто крикнул несколько слов
на местном языке. Присутствовавшие в хижине уставились друг на
друга, а Пименто, прокричав эту фразу еще три раза,
перевернулся на живот и захрапел.
Ночью небо заволокло тучами и начался дождь. Я сразу
понял, что это был не обычный дождь, а начало ливней. Я
проснулся от шума воды, стекавшей с покрытой пальмовыми
листьями крыши моей хижины. На память пришли рассказы о
наводнениях, когда за одну ночь реки выходят из берегов и
заливают дома по самую крышу, обрекая на гибель всех жителей.
Но на следующее утро дождь прекратился, и я наблюдал, как
жители деревни поспешно вытаскивали свои пожитки из домов и
несли их куда-то в глубь джунглей, на склоны холма,
начинавшегося сразу за узкой полоской берега реки, на котором
стояла деревня.
Пименто объяснил мне, что он заблаговременно
предупредил жителей об опасности наводнения, и рекомендовал мне
тоже уходить, не теряя времени. Он советовал мне или
воспользоваться моей пирогой и отправляться. восвояси, или
уходить в джунгли вместе с жителями деревни, Я выбрал
последнее.
- Как ты узнал о приближении ливня? - спросил я
Пименто. - Интересно, что он даже не пытался объяснить свое
предсказание воздействием отвратительного сока бани-стерии
каапи. Он улыбнулся и сказал:
- Птицы знают - скоро ливень. Я знаю - скоро ливень.
Когда меня рвет, мои люди знают, скоро ливень.
- Но зачем нужно было мучиться? - спросил я, - Почему
бы просто не сказать им об этом? Он пожал плечами.
- Я сказал, они забыли. Если меня рвет, они помнят. Эта
странная логика была, видимо,' единственным объяснением всех
его действий, предшествовавших прорицанию. Я спросил его, зачем
он пил этот сок, зная ужасное действие, которое он оказывает на
желудок. Он обратил ко мне свои умные, налитые кровью глаза и
сказал:
- Я должен беречь своих людей от преждевременной
смерти. Меня очень интересовали лекарственные средства, которые
он использовал в своей практике. Видимо, применяя их, он не
проводил четкой грани между физической и психической терапией.
Мне даже кажется, что он и не пытался делать такого различия.
Причины очевидны: он верил, что духи исцеляют, а лекарства дают
только побочный эффект. Сомневаюсь, что сам Пименто верил в
лечебную силу некоторых из своих лекарств. Видимо, они служили
только дополнительным средством воздействия на пациентов. В
перечне лекарств, используемых индейцами Эквадора и Перу,
имеются сотни подобных средств, а я никогда не мог точно
установить, чем объясняется их лечебная сила: физиологией их
действия или психологическим воздействием лекаря.
Одним из самых удивительных, по крайней мере для меня,
явлений в знахарской практике является смешение доброго и злого
начал. Пименто рассказал мне, что существует два вида колдунов
- фитесейро, или злые колдуны, и курандейро - добрые колдуны,
защищающие людей своего племени от злых духов, предсказывающие
погоду и совершающие обряды, которые способствуют плодородию
полей и деторождению.
По его описаниям, курандейро - это защитник племени от
всех бедствий, насылаемых фитесейро другого племени или даже
своего собственного. Курандейро должен старательно избегать
ошибок, иначе его репутация долго не продержится. Поэтому он
становится мастером прорицаний, смысл которых можно толковать
поразному, и ему приходится проявлять изворотливость фокусника
и искусство психолога. Он и астролог, и агроном, и метеоролог
своего племени. Он говорит, когда сеять и когда начинать уборку
урожая. Он решает личные проблемы соплеменников и предупреждает
девушек об опасностях свободной любви. В сущности, это
хранитель обычаев своего племени, наставник, заботящийся о
моральном, физическом и духовном здоровье соплеменников,
пользуется он только "белой магией" и только на благо своего
племени.
Фитесейро, напротив, служитель "черной магии". Он часто
насылает на свои жертвы болезни - иногда заклинаниями, иногда
отравой. Пименто уверял меня, что фитесейро даже могут
превращать людей в животных - в змей, тигров или крокодилов.
Деление знахарей на служителей белой и черной магии не
является особенностью только южноамериканских индейцев. Оно
существует также в Африке, Малайе, Австралии и Океании.
Единственные духи, которых по-настоящему боятся знахари
Южной Америки, - это "духи", занесенные в их страну белым
человеком, - духи туберкулеза и сифилиса. Против них у
курандейро нет лекарств. Пименто был, несомненно, курандейро -
добрый колдун. Он объяснил мне, в чем состоит разница между
добрыми и злыми колдунами. Я постарался возможно точнее
записать его слова:
Все живое на земле принадлежит духам. Каждый человек
может общаться с ними, молить их о продлении жизни или просить
за жизнь других. Знахарь только помогает вступать ему в общение
с духом. Знахарь может обнаружить, когда зло вошло в тело, и
может изгнать его. Он может даже своей стрелой наслать злого
духа на человека. Но как бы то ни было, причина выздоровления
скрыта в самом пациенте так же, как причина зла - в жертве.
Знахарь, в сущности, не несет ответственности за последствия.
Он только развязывает цепь событий.
"Курандейро сам не всегда знает, приведет ли вызывание
духа к добру или злу. Но он обязан это делать, если его
просят".
Их этика очень интересна. Знахарь несет не моральную, а
социальную ответственность за действия духов. Он живет плодами
своего труда. И если он не будет исцелять, ему не удержаться на
своей работе. И знахарь- это прежде всего психолог.
Меня особенно интересовали лекарственные средства,
используемые Пименто в его практике. Он прибегал ко многим
лекарствам и знал свойства многих трав и листьев деревьев,
таких, как, например, цинхона, кора которого содержит хинин,
используемый индейцами для лечения малярии. Однако некоторые
травы, применяемые знахарями, очевидно, не имеют какого-либо
определенного лечебного свойства, как, например, листья пальмы
бабасу, с помощью которых знахарь племени гуамбиза излечил
больной зуб Габрио.
Меня особенно интересовали те правила, которыми
руководствовался Пименто. В своем обращении с пациентами он
совсем не напоминал мне того спокойного, провинциального врача
с ясным взглядом, каким он был при разговорах со мной.
Приступая к лечению, он каждый раз проводил предварительную
подготовку, чтобы создать и у себя и у больного соответствующий
психологический настрой. Искусство, которое мы теперь называем
психотерапией, всегда составляло существенный элемент
примитивной медицины, отмечал известный антрополог, доктор Клод
Леви Штраус в своих лекциях.
"Многие из нас считают психоанализ наряду с созданием
основ генетики или теории относительности одним из
революционных открытий XX века. Другие, более знакомые с его
недостатками, чем с его достоинствами, рассматривают
психоанализ как один из предрассудков современного человека.
Однако и те и другие упускают из виду то
обстоятельство, что психоанализ всего лишь заново открыл и
изложил в новых понятиях тот подход к лечению болезней, истоки
которого восходят к первым дням человечества. Знахари
первобытных племен всегда пользовались средствами психоанализа,
часто с искусством, которое поражает даже наших наиболее
известных ученых". Одной из основных проблем в борьбе Пименто
за физическое, моральное и психическое здоровье своих
соплеменников была постоянная угроза смерти, висящая над каждым
'жителем джунглей, - смерти от отравленной стрелы своих соседей
- охотников за головами или от ядовитых зубов солнечной змеи,
подражающей щебету птиц, чтобы завлечь жертву в пределы
досягаемости. Я просил Пименто объяснить мне, что же такое
смерть. Он немного поколебался, потрогал свой амулет из перьев,
висящий на запястье, потом сказал:
- Смерть - это не мое слово, сеньор доктор. Это ваше
слово. У каждого человека есть свой дух, и множество духов
окружает его. Если его дух покидает тело или чужой дух входит в
тело, тогда наступает то, что вы называете смертью.
Смерть вызывается духами. Или собственным духом
человека, который покидает тело, или враждебным духом из его
окружения, который проникает в тело. Этот принцип составляет
основу примитивной медицины и приемов лечения, используемых
такими курандейро, как Пименто. Этот же принцип использует
фитесейро, чтобы творить зло. По словам Пименто, если человек
заснул в гамаке и не проснулся, то это только потому, что дух
его оставил тело и не вернулся обратно. В некоторых случаях
если поместить около человека соблазнительные для духа предметы
и намазать его лицо и тело привлекательным для них жиром
животных, смешанным с пудрой из толченых листьев, то духа можно
заманить обратно. Но если он останется непреклонным, то уже
ничего поделать нельзя. Мне особенно хотелось установить ту
роль, которую играет слепая вера пациента в могущество
курандейро и его "лечения". Я попросил Пименто объяснить мне
его функции как знахаря племени и последствия, когда "лечение"
не приносит успеха.
Улыбнувшись, как всегда дружелюбно, он ответил вопросом
на вопрос: - А что, белые люди никогда не болеют? Я кивнул. Мне
слишком хорошо было известно, что это не так. Он пожал плечами.
- Отгонять злых духов от племени - это моя работа, это
моя обязанность перед племенем. Если люди будут умирать слишком
часто, то они позовут другого доктора. Разве не то же самое
происходит у вас?
Я был вынужден с этим согласиться. Врач, пациентов
которого часто посещает смерть, не может рассчитывать на
богатую практику. Однако тут есть и некоторая разница. Успех
или поражение Пименто в лечении зависят не столько от
применяемых им снадобий, сколько от веры пациента в исцеление.
Описанный мною случай тяжелых родов показывает всю силу влияния
Пименто на больных: благодаря этому влиянию больной способен:
вылечить себя сам.
Одним из самых интересных моментов в лечебной практике
Пименто была его вера в мифические "стрелы", которыми фитесейро
прокладывает злым духам путь в тело человека. Он с такой
убежденностью говорил об этих стрелах, что, повидимому, у него
не было "и малейшего сомнения в их существовании. Но стрелы эти
нс были материальными.
Он верил, что колдун может уничтожить человека или
наслать на него тяжелую болезнь, "выстрелив" одной из этих
"стрел" ему в грудь или шею. Однако другой колдун может удалить
эту стрелу.
- Как же тебе это удается? - спросил я Пимеито. Он
ответил просто: если что-нибудь попало под кожу, то это можно
высосать. Именно такую процедуру я наблюдал, когда лечили зуб
Габрио и знахарь "высасывал" из щеки щепку, кузнечика и
ящерицу. То же самое делал Пименто, когда лечил человека с
разорванным плечом. Пименто объяснил, каким образом "стрела"
воздействует на тело жертвы. Каждая часть человеческого тела
едина с самим телом. Поэтому, если "стрела" коснется, например,
только слюны или капли крови своей жертвы - это окажет злое
воздействие на все тело. Часто это делают с человеком во время
сна. Потом, когда "стрела" проникнет в тело, она превратится в
духа, и он может "воздействовать" на тело жертвы.
Такими стрелами могут быть острые кусочка дерева или
волос жертвы, но это только их физический символ, к смерти
ведут чисто психологические факторы. Мне довелось однажды
наблюдать, как Пименто "извлекал" "стрелу" из щеки пациента. Он
пользовался той же самой техникой, что и тот знахарь на Верхнем
Мараньоне, который лечил зуб Габрио. Но на сей раз у меня было
то преимущество, что я мог расспросить Пименто о его методах и,
кроме того, знал, что здесь было реальностью, а что обманом.
Когда знахарь выплевывал щепки, обрывки материи,
муравья и кузнечика, я знал, что это были реальные предметы. Но
поскольку они. конечно, не могли находиться в теле пациента, то
лечебный эффект основывался исключительно на психологическом
воздействии.
В дополнение к другим своим способностям Пименто
обладал еще исключительной ловкостью рук, и я не сомневался,
что он прятал в кулаке этих насекомых и умудрялся в нужные
моменты засунуть их себе в рот.
В паузах между высасыванием он ритмично бормотал
какие-то слова на местном языке, и, это, безусловно, давало ему
возможность отправить себе в рот очередную "стрелу". Затем он с
новой энергией начинал сосать щеки и шею пациента и выплевывал
новый предмет. Время от времени пациенту давалась возможность
видеть богатые результаты трудов Пименто, и в конце концов он
получал полное удовлетворение и был уверен, что причина его
болезни уничтожена. Нередко случается, что знахарь сам вызывает
болезнь, а затем демонстрирует эффект исцеления. Он может
пускать свои "стрелы" для увеличения клиентуры, а затем
извлекать их. Его соплеменники, живущие в страхе и трепете
перед знахарями, редко рискуют открыто возражать против
подобных приемов. Пименто, однако, пользовался своим
могуществом только на пользу людям. Однажды я наблюдал, как он
подошел к спящему человеку и осторожно выдернул волосок у него
из головы. Затем он взял заостренную деревянную палочку,
проколол ею кожу жертвы и выжал каплю крови. Этот человек
проглотил солидную дозу местного питья из перебродившего сока
фруктов, был мертвецки пьян и совершенно не сознавал, что
происходит вокруг.
Пименто положил волос и каплю крови в глиняный горшок и
смешал их с какини-то снадобьями. Когда этот человек проснулся,
ему рассказали о случившемся.
Тот пришел к Пименто и умолял снять заклятие. Он не
представлял себе, что может ему грозить, но он знал силу злых
духов, которых мог напустить на него Пимен-то. Как это ни
странно, но он не имел претензий к Пименто за такое обдуманное
покушение на его душевное здоровье. Он хотел только, чтобы его
избавили от того, что Пименто с ним мог сделать.
В ответ Пименто молчал. И человек вернулся в свою
хижину. Скрючившись, он около часа сидел на ее пороге в позе
полного отчаяния. Я был готов просить Пименто сжалиться над
страдальцем. Но в этот момент он сам встал и подошел к своей
жертве.
Он прочел индейцу длинную нотацию, обращаясь к его
разуму, показал все те беды, которые проистекают от пьянства.
Пименто объяснил ему также, что он не воспользовался его кровью
и волосом, чтобы вселить злого духа в его тело. Больше того, он
усилил могущество добрых духов, и теперь они могут успешно
бороться со злыми духами, включая духа пьянства!



"Колдун" Чоро

Я встретил Чоро примерно через год после своего
посещения Памантохо, и по сей день я считаю Чоро одним из
лучших представителей знахарского искусства: гипнолог,
чревовещатель, ловкий фокусник, профессиональный психолог и
сельский священник - все соединялось в этом морщинистом
старике. Он был известен за сотни миль от своей деревни, где
мне впервые довелось встретиться с ним, - среди нескончаемых
джунглей в самом сердце бассейна Амазонки, у истоков реки
Шингу. Этот длинный, извилистый приток Амазонки, лежащий к
западу от реки Арагуая, уходит на юг в глубь верхнего плато
Мату-Гросу, и зона Шингу считается одной из наиболее удаленных
и не тронутых цивилизацией районов Бразилии.
Вторая часть экспедиций Ронкодор-Шингу ушла далеко в
глубь района, и я делал отдельные выходы, чтобы делать снимки к
моим отчетам по истории и антропологии жителей района. Во время
одного из таких своих рейдов я встретил Чоро.
Я упоминал уже о "двух характерных особенностях, видимо
свойственных каждому случаю знахарской практики, из тех,
которые мне привелось наблюдать. Первое - люди первобытного
мира находятся в гармонии с двумя равно естественными для них
мирами: миром повседневной реальности и миром духов, окружающих
их в повседневной жизни. Второе - они полны абсолютной веры во
всемогущество знахарей.
Совершенно неважно, насколько фантастическими и
лишенными смысла с позиций биологии могут представляться нашей
изощренной цивилизации все обряды и приемы знахарства. Они
реальны и осязаемы, они действенны для первобытных пациентов.
Элементы психологии и психотерапии пронизывают все существо
искусства магии. Если мы попытаемся описать действия этих
жрецов из затерянных в джунглях селений, прибегая к терминам
современной психологии, мы будем иметь нечто похожее на
изложение современных психосоматических теорий. Знахари,
например, широко используют два основных механизма
психотерапии: внушение и исповедь. Примитивный процесс
"промывания мозгов", необходимый для того, чтобы привести
пациента в состояние полного подчинения,-это, в сущности, есть
не что иное, как применение тех же психологических принципов
внушения и подчинения.
Знахарь, по сути дела, вторгается в темное сознание
примитивного человека, где царят страхи и тревоги. С помощью
"магии" в различных ее формах он ослабляет тревогу и внушает
веру. Все это полностью соответствует принципам психоанализа и
психотерапии. Однако знахарь простейшими приемами за несколько
минут достигает результатов, для которых нашим
высокооплачиваемым психиатрам требуются месяцы и даже годы.
Знахарю в некоторых отношениях живется легче, чем его
более изощренным коллегам-психиатрам, Ему не нужно тратить
много времени на установление контакта со своими пациентами,
поскольку сама природа этого примитивного общества уже
обеспечивает такой контакт- Знахарь обладает духовной властью в
своем приходе и в мельчайших деталях знает жизнь каждого из
своих соплеменников, ибо живет среди них. Кроме того, каждый из
его пациентов с самого рождения знает, что со всеми своими
проблемами он может обратиться к знахарю племени. Насколько
взаимоотношения знахаря с соплеменниками проще и естественнее
отношений между врачом и пациентом в нашем мире! Хотя мы
достигли уже такой степени развития, что охотно признаем
значение и ценность психотерапии, чувство, сходное со стыдом,
все-таки остается, когда человеку приходится , обращаться к
психиатру. Сама простота примитивной жизни дает знахарю большое
преимущество по сравнению с врачом-психиатром.
Чоро был -врачом в прямом значении этого слова. То был
худой, истощенный человек с черными, искрящимися глазами,
горевшими как темные алмазы на бесформенном и почти
нечеловеческом лице.
Чоро дал мне первое представление об основах
знахарства. Пименто ввел меня в этот мир, он, как говорится,
распахнул врата и дал мне возможность бросить быстрый взгляд
внутрь. Но Чоро не был рядовым представителем своей профессии.
То был гипнолог, чревовещатель и иллюзионист высшей
квалификации. Однажды я сам был свидетелем исчезновения тела
человека, хотя я во все глаза следил за его махинациями!
Селение, где жил Чоро, ничем не отличалось от остальных
поселений местных индейцев, которые мне приходилось видеть. Оно
состояло из нескольких десятков тростниковых хижин, стоявших на
самом берегу реки.
Когда я встретил его впервые, он зажал рукой нос. Я
счел бы это оскорбительным, если бы не был так удивлен. Позднее
Чоро объяснил мне, в чем дело. Среди племен чаванта, а он был
членом одного из них, существует обычай затыкать нос при
приближении белого человека, чтобы злой дух, сопутствующий
белому, не вошел через нос в тело индейца. Так что этот жест
выражает не столько презрение, как это поняли бы в
цивилизованном обществе, сколько страх перед злым духом белого
человека, от которого у индейца нет защиты. Страх лежит в
основе колдовства. И надо сказать, что Чоро прекрасно владел
этим элементом психотехники. Мне пришлось быть" свидетелем, как
он, используя все средства фокусника, волшебника и психолога,
полностью подчинил себе суеверное сознание своих соплеменников
и достиг результатов, явно превышающих возможности современной
медицины и таланты ее лучших представителей. Однажды его срочно
вызвали к пациенту, у которого начались резкие боли в желудке.
Тот был уверен, что враг наслал болезнь на него, и призывал
знахаря на защиту от злых козней. Чоро спросил меня, не хочу ли
я присутствовать при этом. Я быстро принял приглашение и вскоре
очутился в углу темной хижины, где лежал больной.
Здесь я понял еще одну особенность практики Чоро, да и
большинства других знахарей тоже. Он даже не пытается лечить
"болезни белого человека". Он знает, что бессилен против
тропической или желтой лихорадки. Он знает, что пациент умрет и
ни одно из доступных средств не может предотвратить смерть. Так
что эти болезни он принимает, можно сказать, с философским
спокойствием. Но когда болезнь находится в пределах
возможностей его примитивной "науки", он принимается за лечение
со всей энергией и энтузиазмом, н, я бы даже сказал, мудростью.
Часто ему удается справиться с болезнями, перед которыми могла
бы отступить даже современная медицина.
Чоро объяснил мне, что его пациента свалила болезнь,
насланная колдуном соседнего племени. Он не назвал его имени,
и, честно говоря, я сомневаюсь, чтобы он знал этого человека.
Он просто считал, что враг больного нанял колдуна, чтобы тот
"послал стрелу" в живот больного. Наверное, сказал Чоро. тебе
как врачу своего племени тоже будет интересно обследовать
больного. Мне сдавалось, что старый хитрец с самого начала
знал, в чем состояла причина болезни и каким будет ее исход. Но
он хотел поразить меня своим искусством.
Я поставил такой диагноз: больной опился местным
спиртным напитком "типаш", Однако, когда я сказал об этом Чоро,
тот затряс головой.
- Этот человек слишком больной, - сказал он. -
Наверное, он умрет.
После столь откровенного диагноза он вылил целую тыкву
холодной воды на голову больного. К такому средству в подобных
случаях прибегаем и мы. Затем он повернул человека на спину и
глубоко засунул ему палец в глотку. Хотя Чоро действовал грубо,
но и эти его приемы соответствовали общепринятым. Индейца
охватил приступ неудержимой рвоты. Я полагал, что это должно
было значительно облегчить его положение. Однако состояние его
оставалось по-прежнему критическим. Но Чоро не оставил его в
покое. Он достал большую погремушку, сделанную из сухой тыквы,
и, вскочив на грудь пациента, начал буквально плясать на нем,
испуская громкие вопли, заглушавшие отчаянные стоны больного.
Это, как объяснил он мне позднее, должно было отогнать
духов, которые столпились вокруг, /чтобы, улучив момент,
причинить больному еще большие неприятности. Затем Чоро
принялся расспрашивать больного о его болях. Выяснилось, что
первый приступ у него был утром, когда он работал в зарослях
платана, разводимого жителями деревни ради его съедобных
плодов. Чоро .быстро говорил с больным на местном диалекте,
который я немного понимал, Мне удалось разобрать, что Чоро
расспрашивает его об именах врагов. Больной поднял руку и
слабым голосом назвал пятерых подозреваемых. Чоро кивнул. Затем
он приказал, чтобы всех пятерых привели в хижину больного.
Вскоре подозреваемые прибыли и сели на корточки вокруг
гамака из лиан, в котором лежал больной индеец. Стеная, мрачно
взирал он на своих врагов. Чоро действовал с профессиональной
уверенностью. Он поставил людей в полукруг и указал на еще
различимое на полу пятно от рвоты больного. Оно своей
неправильной формой напоминало чернильную кляксу, придавленную
листом бумаги. Он продолжил один из языков лужицы и указал
таким образом на одного из пятерых. Человек с ужасом следил за
действиями Чоро, затем бросил взгляд на больного. Тот,
приподнявшись в гамаке, указал пальцем на обвиняемого. - Это
он! - крикнул больной. Обвиняемый сидел, оцепенев от страха.
Его морщинистое лицо исказила гримаса ужаса. Чоро
выпрямился, потом повелительно махнул рукой своим двум
подручным.
У племен шабанта знахарь не только лекарь, порой он
выступает в роли начальника полиции. Подручные знахаря
подскочили к обвиняемому и схватили его за руки. Чоро,
вытянувшись как струна, указал на него пальцем и разразился
гневной тирадой, которая, как я понял по его тону и нескольким
доступным мне словам, была обвинительной речью. Охваченный
страхом, обвиняемый не мог произнести ни слова.
Наконец он попытался заявить протест. Но тут двое
индейцев поволокли его к пустой хижине, служившей тюрьмой. Чоро
взял на себя труд разъяснить мне значение всего происходившего.
- Человек, страдавший от резей в желудке, несомненно,
стал жертвой своего врага - колдуна Таких людей, приверженцев
зла, много, - сказал Чоро. - И их очень трудно выявить, если
только не вмешается колдун, обладающий еще большей силой.
Чоро скромно дал мне возможность самому догадаться, кто
этот колдун. Я спросил Чоро, что случится, если этот больной
индеец умрет. Чоро криво усмехнулся и, проведя рукой по горлу,
показал, какая судьба ожидает обвиняемого. Однако, продолжал он
свои объяснения, если ему удастся выздороветь, то только
потому, что он, Чоро, обладал большей властью, чем тот колдун.
Хотя на этом история не закончилась, я уже могу сделать
некоторые выводы. Было очевидно, что больной ни на секунду не
сомневался во власти Чоро. А ужас, который испытывал
обвиняемый, доказывал, что сомнений не было и у него. Было
ясно, что сам Чоро предвидел конечный исход всей этой истории.
Характерно, что никто и не пытался установить истинную причину
болезни индейца. Все было приписано колдовству, но я-то был
твердо уверен, что тот человек был действительно болен,
Какой-либо лечебной помощи оказано не было, и мне казалось, что
Чоро с самого начала знал, что здесь медицина бессильна. К
полуночи больной умер. Индейцы повыскакивали из хижин и
побежали к тюрьме, где томился обвиненный в колдовстве. Тюрьма
была пуста.
Чоро внимательно оглядел землю около входа в тюрьму.
Затем он направился прямо к хижине исчезнувшего индейца. Она
тоже была пуста. Чоро с мрачным видом начал свой торжественный
марш вокруг опустевшей хижины. При этом он что-то бормотал
нараспев и ритмично потрясал головой и руками. Я наблюдал за
этим часа три, пока мне не надоело. Тогда я вернулся в свою
хижину и заснул. Утром Чоро все еще маршировал. Он не прервал
своего хождения вокруг пустой хижины ни днем, ни следующей
ночью, ни на следующий день. Ему приносили немного еды в чаше,
и он ел прямо на ходу. На вторую ночь Чоро прервал свой марш и
подал сигнал одному из помощников. Тот принес поднос с сухой
кукурузой, вареным рисом и корнями тростника. Всю еду сложили у
дверей хижины, а Чоро направился к себе домой. Я остался на
улице. И вдруг увидел в дверном проеме коричневое лицо.
Обвиняемый, как-видно, сидел все время в хижине или был где-то
рядом. Чоро не мог не знать об этом. Вместо того чтобы послать
помощников вытащить преступника из хижины, Чоро почему-то
предпочел свой странный метод следствия.
Человек жадно ел. Я посмотрел в сторону хижины. Чоро,
этот служитель медицины, спокойно стоял в дверях своей хижины,
наблюдая за этой картиной. Он не сделал ни малейшей попытки
схватить индейца, но тот вдруг сжался в клубок и покатился по
земле.
Его свело судорогой, и он окаменел. Я подумал, что пища
была отравлена, и решил спросить об этом Чоро.
Скоро индеец был мертв, и я задал Чоро свой вопрос о
еде. Чоро взял поднос с остатками пищи и спокойно зачавкал. Его
морщинистое лицо было совершенно бесстрастным. Еда
действительно не была отравлена. Впрочем, не исключено, что
Чоро брал те куски пищи, в которых не было яда. Я думаю, что
индеец умер просто от одного сознания, что должен умереть. Я
попытался проанализировать события, свидетелем которых был, с
точки зрения медицины и психологии. Человек внезапно
почувствовал приступы боли в желудке. Это могло быть каким-либо
желудочным заболеванием. У меня не было возможности тщательно
осмотреть больного. Его могли отравить. У него могло быть
острое несварение желудка, острый запор или какие-либо
психические нарушения.
Индеец умер, видимо, от болезни. Перед смертью он
обвинил другого, и этот человек умер тоже. Никаких видимых
причин насильственной смерти не было, он просто умер, и все.
Его соплеменники твердо верили, что он виновен в колдовстве, и
сознание собственной вины могло послужить причиной смерти. Это
все, что мне известно. Даже родные умершего были удовлетворены,
поскольку виновник был выявлен и наказан.
Чоро добился своеобразной социальной "справедливости" и
удовлетворил обе стороны, чем еще более укрепил свое и без того
прочное положение курандейро поселка!
Очевидно, настало время подвести некоторые итоги моих
наблюдений и еще раз подчеркнуть значение психологического
фактора в практике знахарей. Истоки нашей современной медицины
идут от Древнего Китая, Египта и Греции. Даже в этих
цивилизованных государствах древности в медицине были сильны
элементы мистики.
Только за последние три сотни лет, прошедшие с момента
открытия Вильямом Гарвеем функций человеческого сердца и
кровеносной системы, эти мистические элементы стали постепенно
исчезать из медицины, заменяясь современным научным
материализмом Запада. перу в духов, входящих в тело через рот и
через легкие, проникающих в сердце и вызывающих болезни (это
представлялось несомненным грекам во времена Гиппократы),
современная медицинская наука заменила изучением тела, пытаясь
понять физиологию болезней и методов их лечения. Врачи знают,
что боль обычно является спутником болезни, и они полагают, что
психические нарушения, иногда сопровождающие болезни тела, есть
не что иное, как проявление самой болезни, ибо боли и потеря
бодрости духа сопровождают обычно любое более или менее
серьезное заболевание. За последние годы эта концепция
несколько изменилась под воздействием так называемой
"психосоматической медицины".
Один из наиболее важных выводов, к которым пришла
современная медицина на основе последних наблюдений, состоит в
том, что неспособность разрешить эмоциональные конфликты
проявляется чаще всего в тех случаях, когда эмоции не связаны с
воздействием внешней среды, а относятся исключительно к области
внутренних психических явлений. Страх, как эмоция, может иметь
как внешние, так и внутренние причины. Страхэто совершенно
естественная эмоциональная реакция человека на опасности
внешней ситуации. Но если страх или беспокойство возникают без
видимой внешней причины, то результаты могут быть самыми
неожиданными. И даже удручающими. .
Если причину эмоциональных конфликтов или нарушения
душевного спокойствия, например причину страха, нельзя
устранить воздействием на известные физические факторы, то
эмоциональные конфликты и сопровождающие их психологические
явления будут, вероятно, подавлены или не полностью разрешены.
В результате равновесие личности будет серьезно нарушено. Такое
неуравновешенное состояние может проявиться в постоянном
напряжении, способном нарушить нормальное функционирование
человеческого организма. Знахари, с которыми мне приходилось
встречаться за время моих странствий, все были людьми с высоким
уровнем профессиональной подготовки. Они входили в узкий круг
служителей культа, к которому принадлежали члены племени и их
предки. Доступ в этот круг очень ограничен, их приемы во многом
схожи и различаются значительно меньше, чем того можно было бы
ожидать. Это дало мне основание предположить, что всем им
известны некоторые особенности человеческой природы. Все эти
служители древнего искусства прекрасно владеют средствами
контроля над настроениями масс, о которых современная
психологическая наука только-только начинает догадываться.
Многие их приемы, только более изощренные и с меньшей долей
здравого смысла, входят в арсенал средств психологической
воины, применяемых в нашем обществе.
Знахарь понимает все страхи, глубоко вошедшие в
сознание каждого его соплеменника, и те суеверия, что порождают
страх. У него есть свой набор приемов, позволяющих ему
возбуждать страх и использовать суеверия своих пациентов. Когда
его призывают для лечения больного, он старается прежде всего
указать пациенту на причину его несчастий, телесную или
бестелесную, в твердой уверенности, что это единственный путь к
исцелению, который доступен пониманию больного. Он часто
пользуется травами и снадобьями, целебные свойства которых
сомнительны, а то и просто отсутствуют.
Твердой рукой старого мастера, понимающего и постоянно
контролирующего реакции аудитории, управляет знахарь развитием
эмоций, которые сам считает полезным возбудить. Пользуясь
ловкостью рук, может он "материализовать" паука или ящерицу,
причем работает он перед зрителем, среди которых скептиков нет.
Он применяет гипноз или самовнушение. Он пользуется фетишами,
чтобы внушить веру, а чтобы создать атмосферу страха, он не
останавливается перед убийством.



Танец обнаженных

Позднее, летом 1947 года, я снова соединился с
экспедицией в базовом лагере, называвшемся Джакаре. Здесь был
построен небольшой аэродром с радиостанцией, и отсюда
экспедиционные партии должны были уходить на запад и север в
глубины джунглей Амазонки. Первыми представителями местных
жителей, с которыми мне пришлось здесь встретиться, были
индейцы, нанятые в этом районе для сооружения лагеря. Их было
около ста человек, с ними были их жены и дети. Они совсем
недавно познакомились с белыми людьми, и это давало возможность
наблюдать их еще не искалеченные культурой примитивные обычаи.
Меня особенно интересовал культ "поклонения мертвым" -
основа верований индейцев. Они, как и многие другие
представители первобытных народов, верили, что мертвые правят
живыми. Местные рабочие, например, искренне верили, что
самолет, доставивший нас в лагерь, прибыл из "страны мертвых".
Некоторые проявления культа мертвых относятся к числу
наиболее таинственных и наиболее ужасающих обрядов первобытных
народов. Посвященные мертвым ритуалы встречаются повсеместно -
в Южной Америке, Африке, Австралии и Океании. Аборигены этих
стран живут в постоянном страхе, что духи умерших сливаются с
душами живых. По их представлениям пет разницы между сном,
когда они могут в своих сновидениях общаться с духами мертвых,
и бодрствованием.
Уже первый опыт общения с работавшими в Джакаре
индейцами показал их искреннюю веру в полную реальность общения
между миром живых и миром мертвых. Это позволило мне еще больше
утвердиться в справедливости предположений, сделанных на основе
бесед с Пименто и, возможно, частично па основе воспоминаний о
визитах в резервацию чайенов. Мысль моя проста - первобытный
человек стоит к явлениям природы намного ближе, чем это можем
представить себе мы, живущие в цивилизованном обществе. Для
него нет ничего противоестественного в общении с. духами
мертвых. Кроме того, защитить себя от них ему проще, чем от
живых врагов, - для этого нужно только приносить духам дары и
исполнять определенные обряды.
Хотя он живет в постоянном страхе смерти, он научился
воспринимать ее реальность с куда большей готовностью, чем мы.
Смерть для него не только неизбежна, но и близка. Хотя эю может
показаться парадоксом, но парадокс этот легко объясним.
Явления, которых мы не понимаем, могут нас беспокоить и даже
ужасать. Но если мы познакомимся с ними ближе, освоимся и
почувствуем, что мы их знаем, то, хотя и будем продолжать
бояться их, это будет уже другой, более близкий и привычный
страх, когда мы фаталистически принимаем возможные последствия.
Наша экспедиция работала в тех местах Бразилии, куда,
насколько известно, белые проникли впервые всего лишь 75 лет
назад. Этот район лежит на "продольной оси" Бразилии, на линии,
идущей с северо-запада на юго-восток, и тянется на три тысячи
миль от границы Колумбии до Рио-де-Жанейро.
Большая часть индейцев, с которыми мне приходилось
встречаться в лагере Джакаре, принадлежала к племени трумес,
относящемуся к группе карибских племен. В районах,
простирающихся к юго-западу от нашего лагеря, обитали индейские
племена, принадлежащие к различным языковым группам, в том
числе племя камайюра. Оно интересовало меня больше всего,
поскольку мой переводчик - индеец Нарум был из этого племени.
Нарум оказывал мне бесценную помощь в работе и исполнял
обязанности коллектора, собирая все результаты нашей
экспедиции, в том числе антропологические данные, которые мне
удавалось получить. Это был крепкого сложения человек, его рост
был выше среднего роста (около 5,5 фута) мужчин его племени. Он
был среди первых индейцев, нанятых экспедицией для
строительства аэродрома, и немного говорил по-португальски. За
несколько недель наших экспедиционных работ нам удалось
посетить с десяток племен, пользуясь самолетом или моторной
лодкой. С нами был Орландо Вилла Боас, известный .среди
индейцев как "великий белый доктор", который мог объясняться с
представителями местных племен. Среди этих племен было
воинственное племя сийяс, знаменитое своими набегами на соседей
с целью грабежа и похищения женщин. Последнее обстоятельство
особенно возмущало мужскую половину племен, подвергавшихся
набегам, но женщины воспринимали возможность похищения совсем
по-другому.
В одном из селений племени сийяс мне приходилось
беседовать с похищенными женщинами, и они не жаловались на свою
судьбу. Они расценивали это как признак мужественности своих
похитителей, и, кроме того, их привлекала возможность увидеть
новые края.
Однажды, пролетая на самолете над джунглями, мы
заметили сравнительно большое поселение в нескольких милях от
реки Кулуэне. Это был основной район расселения племени
камайюра, к которому принадлежал мой Нарум. Поскольку в своих
рассказах он неоднократно подчеркивал, что его племя не входило
прежде в контакт с белыми людьми, мне было чрезвычайно
интересно побывать у них. Мы вернулись в лагерь, и я обратился
с просьбой к начальнику нашей экспедиции Орландо Вилла Боасу.
Руководители экспедиции - его брат Леонард Вилла Боас и Клаудио
- решили совершить это путешествие со мной. Они поручили
Орландо и фотографу Джоа Мелиму создать группу из 10-12 человек
с носильщиками и отправиться вверх по реке.
Несколько дней мы плыли по Кулуэне, реке, пробившей
себе путь сквозь непроходимые джунгли, на берегах которой мы
встречали самые удивительные по окраске образцы растительного
мира. Это собрание цветов и кустарников с воздуха создавало
картину девственной красоты, скрытой листвой мощных деревьев, а
здесь, внизу, это было фантастическое по красоте зрелище.
Медленно подымаясь вверх по течению, мы любовались множеством
редких по красоте своей окраски птиц, в том числе и черных
попугаев, которых мне никогда не приходилось встречать ранее.
Наша лодка, построенная целиком из красного дерева,
была около 45 футов в длину, имела неглубокую осадку и могла
доставить нас далеко вверх по любому из притоков реки. Мы могли
подходить очень близко к берегу и обследовать почву, которая
даже на значительном расстоянии от берега была мягкой и
болотистой. Когда мы свернули в один из мелких притоков
Кулуэне, который мы обнаружили при облете района, экипаж нашей
лодки охватило странное чувство ожидания чего-то необычного. Я
спросил Орландо Вилла Боаса, в чем дело. "За нами наблюдают, -
сказал он. - Скоро они нас встретят".
Действительно, вскоре и мы увидели на небольшом мысу,
вдававшемся в реку, группы обнаженных индейцев, вооруженных
луками и стрелами, которые, однако, не выказывали никаких
признаков враждебности. Может быть, о нашем подходе их
оповестил некий "лесной телеграф", такой же, как в Африке, - не
знаю. Но они, по-видимому, заблаговременно знали не только о
нашем визите, но и о наших мирных намерениях.
Один из первых вопросов, который перевел Нарум, был;
где великий белый доктор? Где белый курандей-ро? Нарум сразу
указал на Орландо Вилла Боаса. Затем, обращаясь ко мне, он
сказал, что это и есть "его люди". Действительно, его жена жила
в деревне этих индейцев в четырех милях отсюда. Мы несколько
дней пользовались гостеприимством этой деревни, и я с
удивлением обнаружил, что большинство жителей никогда прежде с
белыми людьми не встречалось.
Индейцы племени камайюра, относящиеся к группе племен
тупи, имеют крайне простую форму правления. Самый старый из
мужчин считался "вождем", обычно это был единственный старик в
племени. Вождя звали Томаку. Я сразу же попросил Нарума
разузнать о знахаре деревни. В ответ Нарум состроил гримасу и
указал рукой куда-то в джунгли.
- Он убежал, - ответил Нарум по-португальски. - Белый
курандейро делает больше дыма! (то есть может его "выкурить". -
И. М.)
Вскоре этот служитель медицины решился на возвращение.
Он убежал, видимо, из опасения, что прибыл более могущественный
знахарь. Нарум пояснил мне, что нет ничего необычного, если
знахарь покидает племя, когда он ошибается в предсказании дождя
или когда его обряды оказываются бессильными против болезни. За
такие неудачи не наказывают. Просто он теряет репутацию и
влияние и стремится перебраться в другое племя, где о его
поражении не знают. Местный знахарь был не так стар, как
Томаку, но куда безобразнее. Застывшее выражение его лица
свидетельствовало о психической ненормальности - он, видимо,
был подвержен эпилепсии, что среди местных племен часто
является обязательным условием для успешной карьеры человека,
посвятившего себя знахарству.
С помощью Нарума мне удалось узнать много интересного о
верованиях и обычаях индейцев этого племени. Старый знахарь был
непререкаемым судьей во всех проблемах духовной жизни племени.
Я спросил его, может ли он управлять душами мертвых? Нарум
перевел ответ: "Нет, сеньор, это духи управляют им". Из того,
что Нарум и этот служитель медицины рассказали мне, стало
очевидным, что для камайюра идея смерти не связана с моральными
или этическими ценностями. Понятия смерти, как наказания за
злодеяния живых, просто не существует для них. Для них смерть -
это всего лишь переход из страны живых в страну мертвых. В их
представлении страна мертвых не лучше и не хуже страны живых.
Человек просто умирает, и его дух продолжает жить в другой
стране, которая не отличается от страны, где он жил до смерти.
Представление о жизни после смерти для них столь же
естественно, как естественно их представление о жизни, ибо
любое другое представление, очевидно, повело бы к созданию
вакуума в их сознании. Камайюра не видят также никакой разницы
между душами людей и душами любых других существ, например
змеи, рыб, птиц и других животных. Они верят что мертвые могут
возвращаться в страну живых, "переселяясь" в тело любого живого
существа, - в этом сходство их верований с верованиями многих
других первобытных племен в различных частях земного шара.
Это верование дает одно любопытное следствие Если
умерший человек в мире духов подвергается нападению более
сильного духа, то это может заставить его принять образ еще
живущего человека. Тогда вмешательство знахаря становится
совершенно необходимым - только он своими заклинаниями может
избавить человека от власти духа покойника.
Знахарь этой деревни с помощью Нарума дал мне столь
простое и логичное толкование этих представлений, что оно
выдерживало даже строгую критику нашего цивилизованного разума.
Из его объяснений мне стало ясно, что их представление о небе
коренным образом отличается от нашего. Они связывают его не с
будущим, как мы, а с прошедшим временем. Там живут все ушедшие
от нас друзья и родственники. С начала времен туда уходят все
покойники и там живут вместе с первыми индейцами, жившими на
земле. Если представляется возможность, то они возвращаются на
землю в образе человека или животного. Но духи тех, кто не
может вернуться, таятся в ночи и причиняют мучения живущим и
тем, кто смог вернуться к жизни.
Воспитание молодого поколения в значительной мере
основано на сказаниях и легендах, так что молодежь племени,
подрастая, узнает, что случилось с их предками. В этих легендах
не делается большой разницы между людьми и животными или между
живыми и мертвыми. Их рассказывают по памяти старшие члены
племени, и младшее поколение индейцев верит им столь же
искренне, как наши дети верят в существование Робин Гуда.
Естественно, что такая вера находит свое отражение в их
обычаях. Победа над животным - это такой же триумф, как победа
над врагом. И тех животных, которые не представляют опасности
для человека или которых он не употребляет в пищу, индейцы
считают социально равными человеку.
Большинство мужчин были молоды - в среднем им было
около тридцати лет. Все они на вид отличались крепким
здоровьем, что представляло разительный контраст с их высокой
смертностью в раннем возрасте.
Я осмотрел нескольких мужчин и не нашел у них никаких
признаков внутренних или кожных болезней, заболеваний зубов или
полости рта. В малой продолжительности их жизни виновны прежде
всего частые эпидемии малярии. Этот бич жителей бразильских
джунглей представляет смертельную угрозу для тех, кто. вынужден
оставаться в деревне и не может покинуть зараженной зоны. Мне
говорили, что когда начинается эпидемия малярии, то племя
снимается с места, бросает свои дома и уходит далеко на новое
место. Трудности охоты, которая является долгом мужчин, также
уносят много жизней. Обязанности знахаря у индейцев камайюра
почти те же, что у Пименто или Чоро, они лишь чуть проще. Менее
сложная социальная структура племени, отсутствие представления
о наказании за грехи упрощают его задачу. Если знахарю не
удается излечить больного, индейцы камайюра не осуждают его за
слабость, а считают, что в болезни виноват другой колдун. Но
если соплеменники умирают слишком часто, то к знахарю перестают
обращаться за помощью и он вынужден уходить из племени. Престиж
местного знахаря неоднократно страдал еще до нашего приезда, и
во время нашего пребывания у камайюра знахарь снова скрылся.
Нарум подтвердил мне, что это объяснялось главным образом его
боязнью вступить в безнадежное соревнование с великим белым
доктором Орланжо Вилла Боасом, и он бежал, чтобы уйти от
поражения.
У камайюра есть один обычай, похожий на организованное
ритуальное действие. Это праздник танца танга-танга, якобы
очищающий жилища умерших от злых духов. Когда мы впервые
появились в деревне, этот праздник был в полном разгаре, и
большая часть танцоров-мужчин была раскрашена красной
растительной краской урукум. Симметричные линии покрывали их
лица, верхнюю часть тела и ноги. Женщины участия в танце не
принимали и не были раскрашены. Цель танца частично состояла в
психологической разрядке танцующих, и он во многом был схож с
ритуальными танцами африканских племен, участники которых
верят, что во время танца в них вселяются духи, хотя на сей раз
я не слышал от туземцев, чтобы они верили в то, что духи
владеют танцорами. Мужчины племени были ростом выше обычного
для этих мест. Некоторые из них были до 6 футов ростом и весом
около 200 фунтов. Они танцевали совершенно обнаженными, если не
считать узкой набедренной повязки из листьев пальмы и бамбука.
На головах у них были красивые повязки из перьев тукана,
запястья и лодыжки украшали повязки из древесных волокон. У
некоторых на затылках были прикреплены пучки. обезьяньих волос,
которые при прыжках создавали впечатление развевающейся гривы.
Каждый из танцующих играл на свирели, издававшей высокие
пронзительные звуки в такт их ритмичным прыжкам. В этом танце
они демонстрировали чудеса выносливости. Широким шагом, почти
прыжками, а часто бегом в едином ритме танцевали они весь день
с восхода солнца до заката, а затем почти без передышки всю
ночь. Они обходили кругом каждую хижину поселка, то приближаясь
к ней тремя шагами, то отскакивая назад. Затем они вбегали в
хижину и выбегали из нее. За все то время, что я наблюдал
танцоров, никто из них не съел ни кусочка и не выпил ни капли
воды, На следующий день к ним присоединились жены, и этот
изнурительный танец продолжался без перерыва. Каждая женщина
танцевала рядом с мужчиной, положив руку ему на плечо и
повторяя за ним все прыжки и ритуальные фигуры танца.
Незадолго до нашего ухода из деревни меня как-то ночью
разбудил Нарум и сообщил, что сестра одного из вождей пленени
Мондоро подверглась нападению злых духов. Я немедленно
направился в ее дом - большую хижину без перегородок, где вся
семья "жила и спала в одном помещении, и обнаружил молодую
женщину в состоянии послеродовой горячки. Ей было около 16 лет,
и она только что родила дочь.
Я знал, что нам грозят крупные неприятности, если мы
попытаемся оказать медицинскую помощь, и она окажется
безуспешной. Но я попросил Нарума убедить вождя, чтобы он
разрешил нам взять больную с собой' в лагерь. На следующий день
мы отбыли, взяв с собой женщину. Она должна была испытывать
мучительные боли, но ничем, разве что случайной гримасой, не
выдавала своих мук. Пока мы плыли вниз по реке, нас
сопровождали сигналы "телеграфа" джунглей: удары палкой по
пустому выдолбленному бревну. Звуки этого примитивного барабана
разносились на много миль вокруг. Впереди нас по нашему
маршруту, очевидно, были высланы наблюдатели, которые должны
были следить за тем, чтобы наш путь прошел благополучно. Как
только мы проходили один из таких постов, в ясное тропическое
небо поднимался столб дыма от сигнального костра.
Когда мы прибыли в Джакаре, женщина была в таком плохом
состоянии, что мы были вынуждены направить ее на самолете в
госпиталь в Арагарсас. Несколькими неделями позже, когда я в
Рио дожидался самолета, чтобы отправиться домой, я услышал от
одного из братьев Вилла Боаса, что женщина выздоровела и
доставлена обратно в свою деревню. По крайней мере хоть на этот
раз первый контакт первобытного племени с белым человеком
хорошо кончился.


Воля мертвеца

От верховий Амазонки до Габона в Западной Африке по
прямой почти 7 тысяч миль. Тем не менее я обнаружил, что и
здесь и там знахари мало чем отличаются друг от друга. Разве
что ритуалы африканских знахарей более зловещи и не столь
благожелательны к человеку, как ритуалы их американских
собратьев. Но и это различие обычно выражено не слишком четко.
Лучшей из известных мне знахарей была Лусунгу, которую
бельгийцы из Леопольдвиля считали самой могущественной из
знахарей (или нгомбо) в стране Бапеи-де, простирающейся между
Габоном и границей Анголы. Когда я увидел ее, ей было около 25
лет. Это была стройная молодая женщина с горевшими диким
пламенем черными глазами. У нее был правильный овал лица и
классические черты, которые встречаются среди племен Габона и
Бельгийского Конго.
Женщины - жрицы черного искусства не редкость в Африке,
Среди южноафриканских племен матабеле, например, больше
знахарей-женщин, чем мужчин. По ряду причин, о которых писал
Киплинг, их и боятся больше. Большая часть знахарей утверждают,
что они занимаются только "белой магией" - используют амулеты,
фетиши или "заговаривают духов" только с добрыми намерениями -
для излечения больных, изгнания духов или предсказания погоды.
Они категорически отрицают, во всяком случае при общении с
белыми людьми, что своей деятельностью могут принести вред
человеку. Однако даже случайный наблюдатель заметит, что они
занимаются и "черной магией", которая служит оружием как
знахарей, так и колдунов. Такой была и Лусунгу.
Имя Лусунгу было хорошо известно местной администрации
и, чтобы встретиться с нею, я вместе с моим добрым знакомым,
майором местной полиции Роландом вылетел в Киквит - город в
нижней части долины Ба-пенде. Здесь по договоренности с майором
в мое распоряжение должна была быть предоставлена грузовая
машина. В этой местности были отмечены случаи заболевания корью
- "красной болезнью", и представитель компании "Палм Ойл" был
рад, что человек с медицинским образованием посетит селения
Кунгу и Килембе, где расположены предприятия этой компании по
производству пальмового масла. Ее представители пытались
провести предупредительные прививки среди местного населения,
но встретили сопротивление нгомбо (знахарей) этих деревень.
После путешествия на машине по низким, иссушенным
солнцем холмам мы прибыли в Гунгу, где к нам присоединился
ДжЈрра, агент по набору рабочей силы для компании "Палм Ойл".
Он знал всех местных старейшин деревень и всех знахарей. Он
отвез нас в деревню Мусангалубали - центральный пункт племени
бапенде, возглавляемого старым разбойником по имени Каланге.
Каланге уже сообщили, что цель нашего приезда- это
прививки среди членов его племени, и он встретил нас дружески.
Каланге сказал, что очень хорошо знает всю силу "магии белого
человека", однако он хотел бы, чтобы мы заручились также
поддержкой "великой Лусунгу", которая живет в 75 милях отсюда,
в самом центре территории Бапенде.
-Он согласился послать гонца - предупредить о нашем
приезде. Чтобы подтвердить полномочия посла, следовало
изготовить специальный фетиш. То была деревянная маска. Вождь
сказал, что мы должны ожидать возвращения гонца примерно два
дня и лишь после этого сможем тронуться в Кинсамбе - деревню,
где жила Лусунгу. Эта деревня находилась недалеко от большого
селения Килембе, где были расположены предприятия компании.
Джерри оказался незаменимым помощником. Он бегло
говорил на всех местных диалектах, и было видно, что он
пользуется у местных жителей глубоким уважением. Я думаю, что
это было отзвуком тех не столь далеких времен, когда подобный
агент был предвестником ужасных бедствий. Он шпионил по
деревням и доносил охотникам за рабами, где таится желанная
добыча.
В Килембе Джерри познакомил меня с местным
представителем властей, фламандцем по имени Ройяль. Здесь
Ройяль был царь и бог. Он решал все вопросы, касающиеся
центральных властей, собирал налоги и руководил полицейскими
операциями местной малочисленной, но весьма эффективной
"армии". Он знал всех окрестных колдунов и, уж конечно, знал
Лусунгу.
Лусунгу жила в десяти милях от Килембе, и мы
отправились туда в "джипе" Ройяля. По дороге он много
рассказывал мне о нравах и обычаях местных жителей, в жизнь
которых он старался не вмешиваться, если это не касалось
интересов колониальных властей или если не происходили
какие-либо исключительные события.
Мы проехали уже четыре или пять миль по -плохой дороге,
как вдруг Ройяль резко остановил машину и с явным волнением
показал мне на толпу туземцев. Мы выпрыгнули из машины. На
земле было распростерто тело молодой женщины. Ройяль приказал
перенести тело с дороги, чтобы осмотреть его. Никто из негров,
однако, не осмелился коснуться мертвой. Ройяль многозначительно
посмотрел на меня.
"Вот видите, - сказал он, приподняв бровь, - это то
самое, что мы называем убийством по наговору".
Я опустился на корточки рядом с ним, чтобы осмотреть
лежащее на краю дороги тело женщины. Хотя она лежала на самом
солнцепеке, на теле не было видно следов разложения. Я осмотрел
глаза, а затем голову. К моему изумлению, череп был вскрыт. В
нем было проделано небольшое аккуратное отверстие эллиптической
формы. Приглядевшись, я увидел, что мозг был извлечен.
На теле не было видно никаких других следов
насильственной смерти, ни малейшей царапины. Я почувствовал
волнение, которое испытывал при тех случаях необъяснимой
смерти, о которых мне приходилось слышать. Между тем Роигяль
пояснил:
- Девушка убита по чьему-то наущению. Тот знахарь.
который сделал это, должен был достать ее мозг, вероятно для
того, чтобы сделать из него фетиш. Это дело рук Лусунгу. Только
она одна могла совершить такое. Во всяком случае, она замешана
в этом деле.
Он обратился к туземцам, собравшимся вокруг нас. Они с
любопытством взирали на тело, но держались от него на
почтительном расстоянии.
Из расспросов Ройяля выяснилось, что никто из туземцев
не знал этой девушки. Во всяком случае, все они утверждали, что
не знают ее и не могут сказать даже, из какого она племени. Но
они говорили о том, что слишком долго нет дождей, что их посевы
гибнут, и удивительным образом связывали засуху со смертью
девушки. Один сказал, что они уже принесли в жертву цыплят и
даже козла (а это крупная жертва), но бесполезно. Тогда они
обратились за советом к "говорящему дереву", и "дерево" -
могущественный фетиш - объявило, что богам нужен мозг
молоденькой девушки, тогда они сжалятся и пошлют дождь. Позднее
я узнал, что бедная девушка была соперницей Лусунгу. То было
тем сплавом ревности и интриги, что нередко лежит в основе
преступления и в нашем обществе. Тело не носило следов
разложения, видимо, оно было бальзамировано местным способом.
Ройяль уже встречался с подобными случаями, и когда он однажды
произвел вскрытие, то "внутренности были ярко-красного цвета".
Сделав несколько пометок в бланках, Ройяль занял свое место в
"джипе", и мы продолжили свой путь в Килембе к Лусунгу. Почти
на окраине деревни мы заметили немного в стороне от дороги
свежевырытую могилу. Ройяль остановил машину и Дал мне знак
следовать за ним.
Около ямы лежало тело старика, для которого и
предназначалась могила. Невольно я задался вопросом: сколько
еще трупов мы повстречаем, прежде чем доберемся до преступника?
Приготовления к погребению шли по установленному
порядку. У подножия могилы были разложены вещи, принадлежавшие
прежде покойнику. Тут были погремушки, пучки перьев и несколько
тыкв, наполненных пальмовым маслом. Похороны были прерваны
нашим прибытием (или участники церемонии были оповещены по
любопытной системе "телеграфа джунглей", применяемого во многих
племенах Африки). То не был обычный тамтам, знакомый читателям
рассказов о жизни в джунглях. Как передаются известия, я не
знаю, но они доходят до селений со скоростью большей, чем
скорость передвижения человека.
Мы прибыли в деревню, и Ройяль провел официальный
опрос. Выяснилось, что хоронили старого знахаря по имени
Витембе. Ройяль отметил в своем блокноте: "Нгомбо Витембе
найден убитым. Видимо, жертва распрей между местными
знахарями".
- Вполне вероятно, что его смерть можно поставить в
связь с убийством девушки, - сказал мне Ройяль. - Наверное, он
заверил жителей в том, что дождь пойдет, если ему доставят мозг
девушки. Его требование выполнили, а дождя не было, вот Витембе
и поплатился за свою неудачу. Во всяком случае, - заключил он,
- это дело не затрагивает интересов правительства.
Я был изумлен. - Вы хотите сказать, что не намерены
расследовать дело дальше? - спросил я. - Но ведь девушку убили,
сомнения-то в этом нет? - Убийство нгомбо Витембе объясняет
убийство девушки, - сказал он философски. - Убийство девушки
объясняет убийство нгомбо. Чего тут еще расследовать?
Такое парадоксальное представление о криминалистике
несколько озадачило меня, но скоро я отвлекся, наблюдая за
большой толпой, встретившей нас в деревне и с любопытством
взиравшей на нас.
Я невольно обратил внимание на девушку, стоявшую
неподалеку у входа в новую травяную хижину. Большая часть
негров бапенде имеет кожу иссиня-черного цвета - у нее кожа
была красивого светло-шоколадного оттенка. Ростом она была
повыше местных женщин, стройнее их, с крепкой высокой грудью.
Она была обнажена до пояса, вокруг бедер на свободном поясе
висела юбочка. Маленькая головка девушки была гордо посажена на
плечах, а глаза ярко блестели. Самым удивительным в ее теле,
если не считать его природной грации, был живот -- он был весь
покрыт татуировкой в виде концентрических кругов вокруг пупка.
Как мне сообщили позднее, для этого надрезают кожу и втирают
туда растительную краску.
Волосы ее были собраны в пучок в виде перевернутого
усеченного конуса, возвышавшегося на голове как собранный
кругом веер. Такую сложную прическу скрепляла весьма не
аппетитного вида масса из мха и животного жира. Верхнее
основание конуса было украшено рядом обойных гвоздей с крупными
бронзовыми шляпками. Прическа эта в целом производила столь
сильное впечатление, что даже гвозди не казались смешными, а
представлялись королевской короной.
- Это Лусунгу, которую вы так стремились видеть, -
сказал мне Ройяль. указав на девушку рукой без всякого признака
уважения к ее полу.
Я был несколько смущЈн, что меня столь невежливо
представили, но Лусунгу только посмотрела на меня без особого
интереса, словно для нее в этом не было никакой неожиданности.
Ройяль подошел к ней и заговорил на языке кипенде. Он, как
видно, сказал ей, что я "белый доктор", прибывший издалека,
чтобы перенять ее искусство врачевания. Он объяснил ей, что я
затратил несколько месяцев на паломничество к ней и прибыл
учиться, а не критиковать. Впервые за время беседы губы Лусунгу
разошлись в улыбке, и обнажились зубы...
Должен сказать, я был потрясен, хотя долго работал
зубным врачом. Дело в том, что среди бапенде обычные зубы
считаются безобразными. Их называют "обезьяньими". Женщины
племени переносят длительную и мучительную операцию, во время
которой их передние зубы оттачиваются так, что начинают
напоминать змеиные. У Лусунгу рот был полон таких зубов.
Она грациозно подняла руку, собираясь говорить. Но в
это время в деревню вбежал, отчаянно жестикулируя, человек. Он
принес известие о вспышке чумы в соседнем селении. Заболели две
его дочери, и он просил Лусунгу о помощи. Он хотел узнать, кто
напустил болезнь на его семью.
Лусунгу пристально смотрела на своего нового клиента, и
я не мог понять, то ли она собиралась оставить его просьбу без
внимания, то ли гипнотизировала его. Затем она быстро
повернулась и скрылась в хижине. Через несколько минут она
появилась снова, ее грудь была прикрыта одеянием, сплетенным из
копры. За ней шел мальчик, несший маримбу - музыкальный
инструмент, сделанный из изогнутых кусков дерева, прикрепленных
к пустым тыквенным бутылкам. Лусунгу взошла на небольшой
помост, поддерживаемый четырьмя замысловато вырезанными
фигурами, и я вспомнил об известном ритуале заклинания палочек,
в котором всегда употребляются четыре фигуры. Этот ритуал
распространен по всей Африке.
Несчастный отец опустился на корточки напротив
колдуньи, в то время как сама Лусунгу и мальчик сели на
помосте, поставив между собой маримбу. Лусунгу начала говорить
нараспев низким музыкальным голосом. В одной руке она держала
погремушку, которой взмахивала, задавая вопросы:
- Зачем ты пришел сюда? О чем ты хочешь посоветоваться
со мной? Может быть, тебя не любят женщины или в твоей семье
кто-нибудь заболел? Туземец уже объяснил причину своего
появления, но она продолжала задавать риторические вопросы, а
он слушал ее с огромным вниманием. Время от времени он так же
нараспев отвечал. Все это время мальчик импровизировал на
маримбу. Вся сцена производила какое-то гипнотическое
впечатление. )Д поймал себя на том, что внимательно вслушиваюсь
в напевный ритм и захвачен происходящим, хотя сам я понимал
только очень немногое из их слов, кое-что мне переводил Ройяль.
Наконец Лусунгу сказала: Болезнь вызвана фетишем,
который находится в твоем доме или принадлежал ушедшему и вновь
вернувшемуся нгомбо. Мы должны узнать. Неожиданно она
подбросила свою погремушку в воздух. Погремушка упала на помост
у белой линии, проведенной параллельно другой - красной. В
пророчестве местных колдунов это служит подтверждением
справедливости их слов. По толпе прошло движение.
Ройяль наклонился ко мне и прошептал; - Это тот нгомбо,
похороны которого мы видели. И Лусунгу собирается использовать
его смерть. Она умная женщина. Лусунгу продолжала прорицать в
своей напевной манере, обвиняя старого нгомбо в том, что он
навлек беду на семью ее клиента. Обвинение это, естественно,
опровергнуть было некому, ибо старик был мертв. Она заявила,
что злой дух старого нгомбо напал на семью несчастного клиента
потому, что тот не пришел вовремя к Лусунгу и не попросил ее
помощи в самом начале болезни детей.
Бедняга дрожал в безумном страхе. Он молчал и стоял, не
отрывая глаз от черной колдуньи. Она предложила ему оплатить ее
услуги, и он передал ей кусок цветистой материи. Лусунгу
отпустила его, посоветовав обратиться к нгомбо из соседней
деревни. Он был специалистом по опасным заболеваниям и мог
спасти его дочерей от злых духов, которых тот по собственной
глупости допустил в свою семью.
После того как перепуганный до смерти отец удалился, я
начал анализировать метод Лусунгу.
По сути дела, она достигла двух вещей: перепугала
человека до того, что он поверил, будто бы она была в состоянии
защитить его, если бы захотела. Кроме того, она избежала
возможной неудачи. Ее клиент просил узнать причину болезни его
дочерей, и она удовлетворила его просьбу и даже получила свой
гонорар. Тем не менее вся ответственность была возложена на
"специалиста" - нгомбо из другой деревни. Намного ли это
отличается от обычной медицинской практики в нашем обществе,
когда терапевт направляет больного для консультации к узким
специалистам?
Впоследствии я постарался узнать, чем закончилось это
дело. Человек пошелтаки к нгомбо в соседнюю деревню, как
советовала Лусунгу. Нгомбо приготовил смесь из пальмового масла
и еще каких-то ингредиентов и опрыскал ими тело своего мертвого
коллеги, после чего дети выздоровели! Наверное, они выздоровели
бы в любом случае.
На следующий день после нашего прибытия в деревню к
Лусунгу пришел за помощью другой человек. То был отец
изнасилованной девочки. Она умирала, и ей была нужна срочная
медицинская помощь. Мы убедили Лусунгу сесть с нами в "джип" и
поехать в деревню, где умирала девочка. Ей было около восьми
лет. Я взял ее руку, но не обнаружил пульса. Затем я вынул из
саквояжа стетоскоп и выслушал ее. Мне не удалось обнаружить
биения сердца.
- Она умерла, - сказал я, но Лусунгу, наклонившись
через мое плечо над девочкой, отрицательно покачала Толовой.
Она склонилась над девочкой и начала дуть ей в рот. Как она
узнала, что в ребенке еще теп-Лится жизнь, я не знаю. Однако
очень скоро губы девочки дрогнули, и я смог почувствовать ее
пульс. Лусунгу мягко сказала что-то на ухо ребенку, и девочка
ответила: "Мбуки". Это было имя напавшего на нее. Лусунгу
поднялась и сказала столпившимся вокруг жителям деревни:
- Приведите всех, кого зовут Мбуки! К ней привели
пятерых юношей. Они стояли с опущенвыми головами и производили
жалкое впечатление. На их лицах застыло невыразимое отчаяние, в
них было нечто такое, из чего я понял, сколь безграничной
властью над ними обладала в тот момент Лусунгу. Она допросила
каждого из мальчиков. Каждый из них | ответил отрицательный
покачиванием головы. Не добившись ничего, она перенесла девочку
на помост, который есть в каждой деревне.
Затем она произнесла самую невероятную проповедь на
моральные темы, которую мне когда-либо приходилось слышать.
- Ни один из мальчиков не совершал этого преступи
ления, - сказала она, - хотя несомненно, что оно совершено.
Виновен в нем ванга - "злой дух", укрепившийся в одном из
мальчиков. Этот дух настолько силен, что не позволяет мальчику
признаться, поэтому она добьется признания другими средствами.
Мальчики, которым было от девяти до четырнадцати лет, стояли
потупившись, но на лицах их не было выражения вины, скорее то
было выражение отчаяния. Лусунгу построила их в линию на краю
поляны, взяла приготовленную чашу и поднесла ее поочередно
каждому из мальчиков. Каждый покорно взял по горстке
содержимого - неприятно пахнущего состава из маниоки, - и все
принялись жевать это крахмалистое вещество. Вдруг Лусунгу
отрывисто скомандовала:
- Плюйте! Она произнесла это так внезапно, что у
несчастных не было времени обдумать приказание. Они просто
немедленно, выполнили его, выплюнув полупережеванную маниоку. :
Лусунгу рассмотрела ее и указала пальцем на одного из
них: - Ты виноват! Мальчик повернулся и бросился в чащу. Его
никто не преследовал.
- Пусть бежит, - сказала Лусунгу и, указывая на полу
пережеванную маниоку, объяснила: - Видите, она сухая. Ванга,
засевший в мальчике, не смог защитить его, и его рот был сухим.
Позднее, вернувшись в Кинсамбе, мы нашли там беглеца,
он прибежал в деревню Лусунгу, и здесь его задержали до ее
возвращения. Она сурово посмотрела на него и сказала:
- Через три дня ты умрешь. Она взяла бутылку из тыквы,
побрызгала водой и посыпала каким-то красным порошком вокруг
хижины, где стоял съежившийся от страха мальчик. Он не
выказывал ни малейших признаков сопротивления и не пытался
бежать. Затем она повторила свое пророчество жителям деревни.
Это был приговор. Никто и пальцем не тронул мальчика. Через три
дня он был мертв.


Испытание колдовством

Хотя Лусунгу, несомненно, была повинна в смерти трех
человек, назвать ее убийцей было бы слишком трудно и даже
бездоказательно. Она подстроила убийство старого нгомбо
Витембе, она также спровоцировала убийство молодой женщины, она
в некотором смысле была и причиной смерти юного насильника
Мбуки.
Но я думаю, что прокурору в суде было бы очень трудно.
если только вообще возможно, добиться ее осуждения.
Я спросил у Ройяля, оставшегося в деревне для
разрешения возможных споров о разделе урожая пальмовых орехов,
почему бельгийские власти позволяют Лусунгу проявлять ее
губительное искусство. Тот пожал плечами. В сущности, она
приносит пользу своему народу. Ей верят. И если бы ее не было,
они пошли бы за кем-нибудь другим, менее разумным.
Он сделал ударение на слове "разумным", из чего я
понял, что колониальная администрация без особых трудностей
договаривается с могущественной Лусунгу по практическим
вопросам - таким, как сбор пальмовых орехов. У Лусунгу уже была
своя собственная плантация, приобретенная за счет подарков ее
клиентов, и она производила впечатление деловой женщины.
Я попытался подробнее узнать о ее прошлом, и это, как
ни странно, не представило большой трудности' при помощи
Ройяля, выступавшего в качестве переводчика, Лусунгу много
рассказывала о себе. Ее отец был колдуном, славившимся среди
племен бапенде способностью принимать облик леопарда, крокодила
или льва. У колдунов это считается редчайшим даром. Однако в
большей части Африки принимать облик животного считается
преступлением, и наказание за убийство таких оборотней не
бывает слишком суровым. Один знахарь соперник отца Лусунгу,
пришел к мысли, что если убить как можно больше этих животных,
то среди них может оказаться и его конкурент. Поэтому один из
охотников решил убить старого нгомбо в его человеческом облике
и таким образом избежать кары. Он подстерег его в лесу и
задушил голыми руками.
"Убить моего отца было нетрудно, - сказала Лусунгу. -
Он был уже стар". Рассказывая всю эту историю, она не проявляла
больших эмоций.
Убийца бежал, но на свое несчастье встретился с
Лусунгу. Когда я ее видел, ей было около 25 лет, а эти события
происходили несколько лет назад. Она тогда была еще более
очаровательной дикаркой, во всяком случае, убийца отца влюбился
в дочь.
Лусунгу, судя по всему, не испытывала большой
привязанности к убийце своего отца. Но она хотела стать
колдуньей и заставила мужа. отвести ее к знахарю, бывшему
сопернику ее отца. Оплачивая обучение, ее мужу скоро пришлось
расстаться со всем, чем он владел в этом мире. Очень скоро
Лусунгу настолько овладела своей профессией, что он
скоропостижно умер. Это. было, вероятно, ее первое убийство.
Она стала членом организации своего рода
профессионального объединения колдунов. Обучение далось ей
нелегко.
- Меня заставляли делать многое, - сказала она, - в том
числе и недобрые дела. Я должна была поймать красного земляного
краба, оторвать ему лапы, затем взять кожу жабы и челюсть
обезьяны, растереть на камне и сделать кашицу. Затем я
разрезала здесь.- Она показала на свой правый висок. На коже
лба были видны тонкие шрамы, шедшие от одного виска до другого.
Аналогичные шрамы образовывали концентрические круги на ее
животе.
- Разрезы эти, - рассказала Лусунгу, - намазали той
самой пастой из лапы краба, челюсти обезьяны и других
ингредиентов, и надрезы заросли. Затем они дали мне лекарство,
после которого мне нужен был мужчина, - рассказывала она. Это
было. как я понял, каким-то половым стимулятором. Как
рассказывала Лусунгу, этим средством она часто пользовалась
потом для лечения мужчин с ослабленным половым влечением. Пока
Лусунгу говорила, я начал осознавать странное, почти
гипнотическое влияние ее глаз. Временами ее холодное, не
выражавшее почти никаких эмоций лицо обращалось в мою сторону,
и по нему пробегала слабая улыбка, но то было не больше, чем
движение губ, обнажавшее копчики острых зубов.
После смерти отца Лусунгу делала столь быстрые успехи в
знахарском ремесле, что вскоре стала "хранительницей фетишей".
Это означало, что она добилась признания в среде знахарей и
построила собственный дом. Слава ее росла, а вместе с нею и -ее
гонорары. Вскоре она уже владела небольшой плантацией,
множеством кур и несколькими свиньями.
Ей платили за самые различные услуги, включая свадьбы,
обрезание и другие обряды. Ее слава прорицательницы
распространилась на соседние деревни, и на нее возник спрос как
на оракула. Тайная секта колдунов и знахарей прибегала к ее
помощи для того, чтобы защитить свои ряды от проникновения
конкурентов и наслать на них злых духов. Она выступала также
как судья и разрешала споры о праве собственности на свиней и
даже на женщин.
Предсказывать погоду она избегала, ибо, если колдун
предсказывал дождь, а дождя не было, на него возлагалась
ответственность за последствия, и судьба неудачника была
решена. Она поведала нам о печальной судьбе знахаря из соседней
деревни, который взялся излечить нескольких жителей, заболевших
странной болезнью. Он согласился изгнать злых духов, но когда
от этой болезни умерло несколько человек, то его обвинили в
лжепророчестве и представили на суд вождя. Знахарь просил об
испытании ядом: когда он выпил отравленное питье и его вырвало,
он тем самым оправдал себя в глазах судей. Однако наиболее
горячие из жителей деревни подстерегли его и убили, доказав тем
самым (по крайней мере в глазах Лусунгу), что колдун,
потерявший репутацию, быстро теряет и жизнь.
Я спросил ее мнение о белых людях, но она проявила мало
интереса к этому вопросу. Я думаю, что она разговаривала со
мною только потому, что я был "белый доктор" и она надеялась
перенять от меня что-нибудь полезное.
Мы пробыли в деревне уже несколько дней, когда Лусунгу
сказала Ройялю о том, что она направляется в соседнюю деревню.
Там из дома местного представителя колониальных властей было
украдено несколько ценных вещей, и вождь приказал знахарю
деревни найти похитителя. Лусунгу пригласили как консультанта,
и она хотела бы знать, нет ли у "белого доктора" желания
сопровождать ее. Мне представлялась редкая возможность быть
свидетелем обрядов местных колдунов. Вместе с Лусунгу мы на
нашем "джипе" выехали на место происшествия. Местный знахарь
был высоким, крепко скроенным человеком, с богатой татуировкой
на груди, имевшей ритуальный смысл. У него было сильное
квадратное лицо, толстые отвислые губы и узкий лоб удлиненной
формы. Его лицо было натерто белой золой, в руках он держал
кожаный мешок и наполненную водой бутылку из тыквы. Сев на
землю, он положил перед собой рог антилопы - своего рода
отличительный знак колдунов, - амулеты и несколько полированных
костей. Он 'полил воды на руки и побрызгал вокруг себя. Затем
высыпал немного белого порошка из риса и был готов к действию.
Подняв кости, он потряс их и подбросил вверх.
Собравшиеся вокруг жители деревни не проявляли никакого
беспокойства, хотя при таком методе следствия подозрение могло
пасть на каждого из них. Колдун провел линию от каждой из
упавших на землю костей - их было шесть - и указал на
нескольких человек, стоявших в стороне. Их вытолкнули в центр
круга. Колдун повернулся к вождю и сказал:
- Один из этих людей вор. Старый вождь был явно
разгневан. Судя по всему, среди подозреваемых оказались его
родственники. Он выхватил из-за пояса нож и стал размахивать им
над головами обвиняемых.
Вождь крикнул несколько непонятных мне слов. Ройяль
пояснил, что он предложил виновному сознаться и уплатить штраф.
Все отрицательно покачали головами, никто не произнес ни слова.
Вождь был разъярен. Он вопил и в гневе размахивал
руками. Наконец замолк, повернулся к знахарю и повелительно
махнул рукой.
- Вор будет найден и умрет! - прорычал вождь, Знахарь
выступил вперед. Я наблюдал за стоявшей позади него Лусунгу.
Тут мне стало ясно, что она вступила в игру и подает советы
знахарю. Она не принимала прямого участия в церемонии, но ее
черные глаза неотступно следили за подозреваемыми. Колдун вышел
вперед и протянул ближайшему из" шести обвиняемых небольшое
птичье яйцо. Его скорлупа была- столь нежной, что казалась
прозрачной. Было ясно, что при малейшем нажиме яйцо будет
раздавлено. Колдун приказал подозреваемым передавать яйцо друг
другу - кто виновен, тот раздавит его и тем самым изобличит
себя. Когда яйцо дошло до пятого, его лицо вдруг свела гримаса
ужаса, и предательский желток потек между пальцами. Несчастный
стоял, вытянув руку, с которой на землю падала скорлупа, и его
дрожащие губы бормотали признание...
Затем он вдруг резко выпрямился и указал на старого
колдуна: - Он и его брат Камбула помогали мне воровать! Лусунгу
скользнула вокруг толпы и подошла к нам. Она тронула рукой
плечо Ройяля и быстро произ несла несколько слов на кисвахили.
Он повернулся ко мне:
- Она говорит, что старый нгомбо будет подвергнут
испытанию ядом и умрет. Я взглянул на Лусунгу и увидел на ее
лице торжествующее выражение. Я понял, что произошло. Какими-то
ловкими ускользнувшими .от моего внимания маневрами она
поставила старого нгомбо в опасное положение. Она догадывалась
или знала о его причастии к воровству и сознательно допустила
такое развитие событий, при котором его вина должна была быть
обнаружена. Лусунгу, очевидно, была не только опытной
знахаркой, но и хорошим политиком. Иначе бы ей не выжить среди
коллег.
Признавшийся преступник между тем рассказывал вождю
историю кражи, временами показывая дрожащей рукой на старого
нгомбо. Он объяснял, как знахарь и его брат подбили его на
кражу, обещав сделать фетиш, который защитил бы его от кары.
Поскольку они обманули его, то он счел себя вправе обвинить
старого нгомбо. Этим он не ограничился. Он обвинил знахаря
также в том, что тот допустил распространение страшных болезней
в деревне и повинен в болезни его дочерей.
Внезапно я узнал в говорившем человека, ранее
обращавшегося к Лусунгу за помощью. Тогда она упрекала его за
то, что он не пришел к ней раньше, и отослала его к "нгомбо
специалисту" в соседнюю деревню. Именно этого знахаря сейчас
обвиняли в причастности к воровству. Хитростью и коварством,
достойным Макиавелли, Лусунгу избавлялась от конкурентов.
Для руководства обрядом испытания ядом был приглашен
еще один нгомбо. Это был тощий, зверского вида человек. На его
теле был нарисован скелет. В руках он держал непременный рог
антилопы. Подойдя к знахарю, он указал на него пальцем и,
разразившись потоком слов на языке бапенде, объявил его
виновником болезни жителей деревни.
Когда старый нгомбо стал отрицать причастность к
болезням, дело взял в свои руки вождь. Для него это был
прекрасный случай показать себя в лучшем свете, и он не
преминул воспользоваться им. Он приказал, чтобы нам принесли
стулья, и даже послал к нам людей с опахалами, чтобы те стали
позади нас и отгоняли мух. Он готовил для белого доктора особое
зрелище- испытание ядом. На огонь поставили большой котел с
водой. Когда вода закипела, в него положили кору дерева
мухонго-лока, чтобы приготовить отвар для "суда". В котел
добавили красноватого порошка. Образовавшаяся густая жидкость
еще кипела, когда в круг вошла цепочка что-то монотонно
напевавших женщин. Глухо и ритмично начали бить барабаны.
Некоторые из зрителей стали подпрыгивать на месте и что-то
кричать друг другу.
Атмосфера накалялась, участниками ритуала постепенно
овладевало лихорадочное возбуждение. Старый вождь был явно
доволен и по временам широко улыбался, несмотря на всю
серьезность момента с юридической точки зрения,- через
несколько часов обвиняемого вполне могла постигнуть смерть.
Второй игомбо приблизился к котлу, зачерпнул из него ковшом
густую жидкость и налил в тыквенную бутылку, чтобы остудить.
Все его движения были медленны и торжественны.
Первому выпить яд было предложено обвиняемому нгомбо.
Он пил совершенно спокойно, причмокивая губами после каждого
глотка. Затем настала очередь его брата и наконец самого вора.
Все они пили отраву без какого-либо принуждения. Быстрее всего
яд подействовал на вора. Он застонал, упал лицом вниз и начал
корчиться на земле. Толпа , плясала вокруг, криками выражая
свою радость по поводу такого явного "доказательства" вины.
Барабаны били сильней и сильней. Женщины что-то ритмично пели.
Люди из толпы стали подходить к котлу и пить отравленную
жидкость. Скоро после этого их начинало рвать.
Придя в себя, они снова начинали петь и танцевать.
Некоторые были настолько опьянены, что наносили себе раны
ножами. Текла кровь, и это еще больше взвинчивало участников.
Толпа превратилась в сплошной клубок тел. несколько
обеспокоенный, я спросил у Ройяля, не становится ли это опасным
для нас, но он успокоил меня. Вскоре, однако, возбуждение
начало спадать, и, когда толпа несколько успокоилась, я спросил
Лусунгу, чем все это кончится. Она удивленно посмотрела на меня
и спокойно ответила:
- Злой нгомбо и вор умрут. Брат вора будет жить. Он не
виноват. Он станет новым нгомбо.
- Мы остались в деревне до следующего дня, и к утру,
как и предсказывала Лусунгу, старый нгомбо и вор были мертвы.
Самое странное состояло в том, что отравленный напиток пила
половина жителей деревни. Но умерли только эти двое - те, на
кого указала Лусунгу. Единственное пришедшее мне в голову
объяснение кажется невероятным: эти двое умерли потому, что
знали, что они умрут.
В событиях, свидетелями которых я был, меня поражало
одно: ни в одном из этих случаев ни разу не была применена
грубая сила, не считая, конечно, использования лекарств, если
это можно считать "силой". Мозг у той молодой женщины вынули
уже после ее гибели. Причины смерти старого Витембе были
неясны. Никаких следов физического воздействия не было, однако
мосье Ройяль назвал это убийством. Насильник Мбуки умер без
малейшего применения к нему физической силы. Его "убедили"
умереть. Признанный виновным нгомбо умер, конечно, от яда,
однако десятки других жителей деревни пили ту же ядовитую
жидкость, в она не причинила им ни малейшего вреда.
Единственное заключение, к которому я мог прийти, было
то, что африканские колдуны знают и применяют силу
психологического воздействия. И несомненно, они очень много
знают о лекарствах. Современное "чудодейственное" лекарство
серпазил, например, было известно медикам и миссионерам в
Африке задолго до того, как его стали применять для лечения
гипертонии и психических болезней. Однако западные фармакологи
долгое время не могли в это поверить. Бруджо из перуанских Анд
применяли кураре, добываемый из сока пальмы sacho, для борьбы с
укусами ядовитых змей также задолго до того, как это средство
вошло арсенал лекарств современной медицины.
Несомненно, колдуны и знахари Африки и Южной Америки
знают многое о лекарствах и лечебных средствах, еще неизвестных
европейской науке. Знание этих слабо изученных лекарств
является мощным орудием в руках колдунов. Однако это не может
объяснить все то, что представляется нам загадочным в практике
первобытной медицины. Чем чаще мне приходилось быть свидетелем
подобных фантастических случаев среди людей, которых мы обычно
считаем примитивными и нецивилизованными, тем яснее мне
становилось, что эти "чудеса" определяются прежде всего умелым
применением прикладной психологии в сочетании со знанием
секретов фармакологической науки. В этом знахари и колдуны
преуспели настолько, что нам, современным врачам, многое почти
невозможно понять.
Например, я слышал из совершенно надежных источников
историю об одном ниянга, как называют колдунов в Танганьике,
которого попросили помочь представителям власти в расследовании
обстоятельств смерти вождя одного из племен. Он в конце концов
отвел их на место, где лежало тело мертвого вождя. Африканцы
обычно выбирают для захоронений недоступные места - недоступные
для духов, животных и человека.
Это происходило в жаркой, иссушенной солнцем местности,
к югу от Килиманджаро. В таких условиях труп должен начать
разлагаться через несколько часов. Поскольку цель захоронения
состоит в том, чтобы защитить тело от врагов умершего и от
животных, его не кладут в могилу, а сгибают в три погибели и
прячут в расселину скалы! или другое укромное место, выбранное
для захоронения.
В данном случае, однако, тело мертвого вождя лежало на
земле во весь рост. Чиновникам не удалось| заметить никаких
следов ран или разложения. Ниянга; воспротивился детальному
осмотру тела врачом, объясняя это тем, что прикосновение к нему
помешает духам умершего найти виновников его смерти. - Вождь
ищет убивших его врагов, и пока он не найдет их, к его телу
нельзя прикасаться, - сказал ниянга. Ничто не могло заставить
его согласиться на осмотр.
День или два спустя пришло известие, что "враги" вождя
обнаружены и соответствующим образом наказаны. Теперь
английский врач может осмотреть тело. Все вернулись к могиле,
но когда подняли одеяло, прикрывавшее мертвеца, оказалось, что
тело исчезло. Это вызвало подозрения чиновника, но ниянга
заверил его, что если властям не будет сообщено об этом
немедленно, то к вечеру тело будет представлено для осмотра. В
изложении ниянга вся эта история звучала так-дух мертвого вождя
следовал за виновниками его смерти, и тела нельзя касаться,
пока не свершится месть. Покойник сам убрал свое тело в
укромное место, чтобы никто не мог его коснуться.
Чиновник согласился ждать этого странного
"возвращения". Тем не менее он настаивал на осмотре тела.
получив торжественное заверение в том, что к телу не будут
прикасаться ни руками, ни хирургическими инструментами, пока
вождь не исполнит свой посмертный долг, ниянга опять снял
одеяло. Тело оказалось на месте, но на сей раз был виден пролом
в основании черепа.
Теперь было произведено вскрытие, и стало ясным, что
вождя постигла насильственная смерть. Но чем же тогда можно
было объяснить, что при первом осмотре этого не обнаружили, и
то, что тело "исчезало". Только гипнозом? Трудно сказать.
Для местных жителей с их примитивным понятием смерти и
их верой в тесное общение между живыми и мертвыми такой
проблемы не возникало. Для них нет ничего необычного в том, что
колдуны легко преодолевают этот рубеж между жизнью и смертью.
У жертв Лусунгу смерть была вызвана естественными
причинами, но какими, я установить не смог. Представителей
бельгийских властей, как, например, Ройяля, эти причины не
интересовали. Они рассматривали смерть местных жителей как этап
в цепи простейших причин и следствий, естественных в условиях
местного общества. Истинные причины смерти их не интересуют,
пока среди населения царит спокойствие. Только когда происходит
какое-либо из ряда вон выходящее событие, например убийство
полицейского, на выяснение посылаются жандармы. Если же жертвой
становятся туземцы, то это рассматривается только как
прискорбное событие.
Вскоре после случая с "испытанием ядом" я собрался
покинуть деревню Лусунгу. Мне было ясно, что она сожалеет о
нашем расставании. Вероятно, это сожаление было вызвано тем,
что мы свободно обменивались нашими знаниями и я никогда не
высказывал ей своего мнения о том, чья практика более
совершенна.
- Ты уходишь к своему народу, белый доктор,- сказала
она мне перед отъездом. - Что-то ты увезешь с собой. Но ты
должен что-то оставить и нам.
- Что же я должен тебе оставить? - спросил я. - Дождь,
- ответила она. - Нам нужен дождь. Я вспомнил, что она никогда
не занималась предсказанием погоды, хотя обычно это является
частью практики местных колдунов.
Я рассмеялся и сказал, что не привозил с собой засухи и
поэтому не представляю себе, как я могу остановить дождь. Она
покачала головой с явным сожалением.
Через несколько месяцев, когда я вернулся в
Филадельфию, меня удивило письмо от Евангелины Маубрей, .жены
одного из работников "Палм ойл компани", с которой я
познакомился за время моего пребывания там. Оиа писала:
"Несколько дней назад к нам пришли пять воинов бапенде, которых
прислала Лусунгу, чтобы справиться о Вас. С тех пор как Вы
уехали, здесь не упало ни капли дождя. Их кукуруза сохнет,
скоро им нечего будет есть. Лусунгу думает, что нгомбо с
четырьмя глазами (я ношу очки) забрал с собой дождь, когда он
уезжал в свою деревню.
Я не думаю, что она обвиняет Вас в воровстве. Она
просто хотела бы, чтобы Вы вернули дождь, когда он Вам больше
не будет нужен. Я понимаю, что это кажется смешным, но для них
все это совершенно серьезно..." Я послал миссис Маубрей такое
письмо:
"Я очень рад, что Вы написали мне о Лусунгу, - писал я.
- Мне очень жаль, что их кукуруза сохнет. Будьте добры,
сообщите ей, что я возвращаю им дождь, поскольку у нас в
Филадельфии дождей более чем достаточно. Пожалуйста, выразите
ей мою благодарность за то, что она была столь любезна и
разрешила мне им воспользоваться".
Через месяц или около того я получил такое письмо . из
Киквита: "Дорогой доктор Райт, Вы не поверите, но через
несколько дней после того, как я получила ваше письмо, В
Бапенде начался дождь. Он идет до сих пор. И скоро Лусунгу
будет просить вас прекратить его. Большое спасибо за Вашу
любезную помощь. Искренне Ваша Евангелина Маубрей".


Фетиши и жертвоприношения

Покинув страну Бапенде, я направился на север,
через-Габон вышел к городу Порто-Ново на берегу Гвинейского
залива и отсюда направился в Уйду, печально знаменитый центр
торговли рабами во времена ловцов "черных птиц". У меня была
особая причина посетить "берег рабов" и особое приглашение.
Причина эта состояла в том, что мне сообщили ^0
воскрешении фантастического "фестиваля со-ми'й", "ежегодного
празднества", как его называли в дни работорговли. Это был
удивительный танцевальный праздник, сопровождавшийся раньше
обильными, человеческими жертвоприношениями, когда на рыночной
площади Абомеи, столицы Дагомеи, рубили головы сотням людей в
дань предкам короля. Позднее людей заменили овцы и быки, но
даже и в этом модифицированном варианте подобного кровавого
представления нельзя было увидеть нигде в мире. Специальное
приглашение мне прислал принц Ахо, дагомейский номинальный
правитель территории, известной под названием кантона Умбегейм.
Я писал ему в надежде получить информацию о некоторых обрядах,
до сих пор еще существующих в Дагомее. Он ответил, что я могу
приехать и увидеть все собственными -глазами. В то время я
изучал африканские ритуальные обряды и поэтому направился в
печально знаменитый центр торговли рабами, от которого пошло
название "берег рабов".
Дагомея известна по трем причинам, Исторически она
приобрела мрачную известность как центр работорговли в Западной
Африке. Здесь также процветало "общество леопардов" - секретная
секта зверопоклонников, которым приписывалась способность
обращаться в зверей. Отсюда берет свои истоки культ вуду-культ
.доклонения мертвым.
В Африке, вероятно, нет более живописной страны, чем
Дагомея. Хотя Дагомея теперь французский протекторат, она
управляется по французским законам прямым наследником одного из
древнейших королей Дагомеи. Легенда гласит, что когда
основатель Дагомеи, король Дано, был смертельно ранен в битве,
он подозвал своего старшего сына, передал ему свои амулеты, меч
и скипетр и завещал "оставить Дагомею большей, чем ее принял".
Это завещание по традиции передавалось от одного короля к
другому, и каждый последующий владыка увеличивал страну за счет
захвата соседних территорий, свое богатство - за счет торговли
рабами; и границы Дагомеи достигли наконец побережья океана.
Девять сменившихся после Дако королей увеличивали
власть, силу и богатство этого маленького африканского
королевства. И только в конце XIX века французы встревожились и
низложили Беганзину - десятого короля. Они основали кантон
Умбегейм во главе с "вождем кантона". Наследники Дако
довольствовались теперь положением правителей, подконтрольных
французским властям. В Уиде меня ожидал предоставленный в мое
распоряжение принцем автомобиль с шофером. Дорога до Абомея шла
но покрытым буйной растительностью холмам, перемежавшимся
долинами с хорошо ухоженными полями кукурузы и рощами масличных
пальм. Однако за узкой прибрежной зоной простирались мрачные
джунгли долины Нигера, куда на протяжении столетий из
чужестранцев проникали только работорговцы-арабы да искатели
приключений из западных стран. Здесь господствовали самые
мрачные из древних культов, таинственные обряды поклонении и
фетишей и внушавшие ужас приемы черного колдовства. Колдуны и
знахари процветали здесь как нигде в Африке.
Наконец автомобиль остановился перед домом европейского
типа, который был предоставлен в мое распоряжение. В нем были
даже такие .дары цивилизации, как ванна с душем и большая
деревянная кровать с ручной резьбой. При входе в дом нас
встретил вырезанный на деревянной панели барельеф леопарда -
напоминание о том, что дом принадлежит секретному "союзу
леопарда", обрядные церемонии которого относятся к числу самых
зловещих в Африке. Не успел я освоиться с домом, как прибыл
посланец, и я отправился с ним во дворец. Мы прошли через
несколько залов или внутренних двориков, окруженных
глинобитными стенами высотой до двадцати футов. Тронный зал
принца почти не отличался от большой прихожей, если не считать
того, что к наружной стене примыкала большая веранда. В зале
стояли громоздкие резные столы, кресла и статуи. На большой
скамье, покрытой леопардовой шкурой, сидел полный, добродушной
внешности негр - то был мой любезный хозяин - принц.
Выглядел он весьма живописно. В дни своей молодости,
как мне говорили, это был стройный жизнерадостный человек с
изысканными манерами, пользовавшийся популярностью в самых
избранных кругах Парижа. Свои манеры он сохранил, но приобрел
чудовищные размеры. В нем было около пяти с половиной футов
роста и вес не менее 250 фунтов. На голове красовалась высокая
белая шляпа с золотым шитьем, а на плече, как ружье, он держал
скипетр, украшенный мелкой резьбой, видимо гербами его предков,
который должен был указывать на высокий ранг его владельца.
При моем появлении принц скатился со скамьи и,
переваливаясь с ноги на ногу, поспешил навстречу, приветствуя
меня с удивительной сердечностью. Он пригласил меня за стол,
но, прежде чем мы приступили обсуждению цели моего визита, он
поманил к себе одну из своих жен, что стояли у двери. Та
приблизилась, опустилась на колени, поцеловала по очереди
левую, затем правую ногу повелителя и, получив распоряжение,
удалилась.
Позднее мне сообщили, что принц Ахо, вступив на пост
правителя кантона Умбегейм, имел двадцать жен, но с тех пор он
довел их число до шестидесяти. В Дагомее, когда та была еще под
властью. своих королей, брака, как оговоренного законом
института, не существовало. Во всем королевстве было всего лишь
300 свободных человек, и те принадлежали исключительно к
королевскому семейству. Поскольку остальные были рабами, то и
они и их жены были собственностью короля. Он мог дарить землю и
чужих жен любому приближенному и отбирать их по своему
усмотрению.
При французах брачные обычаи Датомеи несколько
изменились. Муж мог теперь купить себе жену со всеми ее детьми,
но он не имел никаких законных прав на детей от настоящего или
от предыдущих браков. Дети " принадлежали только матери. Муж не
был обязан оплачивать личные расходы жены или ее налоги, но та
зато могла воспитывать детей по своему усмотрению. Получив
независимость, женщины обрели достаточно высокий статус.
Семейное положение принца Ахо имело некоторые особенности. По
династическим соображениям он сохранил права на всех своих
детей, но, так же как и его подданные, не был обязан содержать
ни их, ни своих жен. Заботу о них приняло на себя французское
правительство. Мы выпили прекрасного французского вина, и я
объяснил принцу, что привело меня в его королевство.
- У вас сказочная страна, принц, и мне очень хочется
получше ее узнать. Мои слова явно понравились, он расплылся в
улыбке, и его черные глаза заблестели на толстом дружелюбном
лице.
- О, мы знамениты многим, - ответил он. - Сегодня вы
видите современный город, со всеми благами цивилизации. Но за
его чертой еще так много осталось от прошлого.
Я вспомнил с содроганием о барельефах на темы
"ежегодного праздника", которые увидел на стенах своего дома и
во дворце.
- Вас, несомненно, будут интересовать также наши танцы,
- сказал он. - Многое в Дагомее будет интересным и необычным
для вас, я постараюсь, чтобы вы кое-что увидели и сделали бы
великолепные снимки.
Я заметил, что прежде всего мне хотелось бы снять
знаменитый "танец леопарда". Принц кивнул.
-У нас есть и другое,-любезно сказал он.- Есть "танец
дождя" и "танец грома". У нашего народа есть также
могущественные фетиши, вы увидите и их. Я знал, что в Дагомее
процветают культы фетишей. Это слово является производным от
португальского слова "feitico", означающего "делать". Оно
определяет нечто сделанное руками человека и обладающее большой
силой. Поклонение таким предметам встречается не только среди
первобытных племен, но и в более сложных обществах, достигших
высокого уровня развития - культуры. Считается, что чем большую
ценность имеет предмет, из которого сделан фетиш, тем большей
силой он обладает. . Поэтому для изготовления фетишей лучше
всего подходят части человеческого тела. Особенно ценятся,
например, глаза белого человека, и, чтобы добыть их, часто
разрывают свежие могилы. Чрезвычайно желательными считаются
также при изготовлении фетишей куски сердца, желчный пузырь и
волосы человека. Верят, что "асти тела обладают всеми
свойствами человека, у которого они взяты, и могут передать его
силу новому хозяину.
Принц Ахо сам принадлежал к числу ярых поклонников
фетишей и пользовался благодаря этому поддержкой жрецов местных
культов. Именно ей он обязан и тем, что французское
правительство избрало его на роль правителя кантона. Когда его
предшественник заболел, принц Ахо всеми средствами пытался
добиться расположения французской администрации, но многие
старейшины из племенной иерархии опасались его претензий и
выступали против его назначения правителем.
Принц Ахо обратился за помощью к жрецам, и вскоре
правитель кантона скончался при обстоятельствах столь странных,
что причина его смерти официально не была объявлена. Ходили
упорные слухи, что "дух леопарда", священный символ династии
короля Дако, принял человеческий облик, проник во дворец и
сожрал внутренности вождя, пока тот был еще жив. Что бы там ни
случилось с внутренними органами короля на самом деле, но на
его груди и боках были видны' глубокие раны, сходные со следами
когтей. Их одних было достаточно, чтобы привести больного
короля к смерти.
Старейшины племен обратились к жрецам фетишей. чтобы те
назвали кандидатуру наследника, которого можно было бы
рекомендовать французам, а жрецы, с которыми еще раньше
советовался принц Ахо, обратились к фетишам погибшего короля
Дагомеи, и те назвали его преемником принца Ахо.
Французы, знавшие, что близость Ахо к жрецам дает ему
дополнительную власть над соплеменниками, согласились с мнением
фетишей и назначили Ахо правителем. Они пригласили его в 1931
году на всемирную выставку в Париже. Там он пробыл три года и
прославился своими кутежами и успехом у женщин. Ахо установил
тесные связи с высшими чиновниками французской колониальной
администрации и возвратился на родину с проектами финансовых и
административных реформ. Он осуществил их при поддержке жрецов
и племенных вождей, доказав тем самым дальновидность
французской колониальной политики. Я обратил внимание на
странные отметины на лице Дхо. На его щеках были видны
параллельные шрамы длиной около полудюйма, имевшие явно
ритуальное значение. Я спросил у одного из чиновников местной
французской администрации, что они означают. Это "знаки
агассу", или "когти леопарда", ответил он. Этот же чиновник
рассказал мне странную историю. Двое детей стали жертвой
леопарда в деревне неподалеку от Абомея. На их телах остались
явные следы его когтей. Жители деревни отказались принять
участие в охоте на убийцу, поскольку глава местных знахарей
заявил, что леопард тут ни при чем. Убийцей был якобы Колдун,
принявший облик леопарда. Он напал на детей, чтобы опозорить
секту "агассу". На охоту отправился отряд французских
полицейских. Они вскоре вернулись с великолепным мертвым зверем
и выставили его на всеобщее обозрение в центре деревни. Жрецы,
которые предупреждали соплеменников, чтобы те не принимали
участия в охоте, дабы не навлечь гнев "людей леопарда",
осмотрели добычу и снова заявили, что леопард не виновен в
гибели детей. Тогда администратор потребовал, чтобы жрецы
представили ему убийц. На площади собралась почти вся деревня.
Подозреваемых поставили на платформу и принудили на виду у всех
выпить приготовленное знахарями снадобье. Оно должно было
"изобличить" преступника, который, облачившись в шкуру
леопарда, убил детей. Те, кому в подобных случаях удается
избавиться с помощью рвоты от варева, считаются оправданными,
те же, кому это не удается, умирают, доказав тем самым свою
виновность.
"Многие из представителей старшего поколения уже
проходили подобные испытания, - продолжал свой рассказ француз.
- Мы неоднократно видели, как они пытались, засунув пальцы в
глотку, вызвать рвоту. У других просто был слабый желудок. На
этот раз двоим не удалось избавиться от варева, и они вскоре
скончались. Знахари тут же объявили их виновными в убийстве
детей".
Трудно определить, насколько в действительности ядовито
то питье, которое знахари давали людям. Они сами пьют его
вместе с обвиняемыми. Рассказчик был твердо уверен в том, что
то был не яд, а просто отвратительное варево. Но если это так,
то людей убивает не яд, а или страх от того,, что им не удалось
избавиться от выпитой ядовитой жидкости, или же причина смерти
- сознание своей вины.
Я попросил у принца Ахо разрешения на встречу с одним
из жрецов знаменитого культа вуду. Ужасающие обряды этого
мрачного культа были занесены в Америку африканскими рабами из
Дагомеи. Много лет этот культ процветает на Гаити, в Британской
Вест-Индии и в негритянских общинах США. Это, вероятно, самый
опасный из всех известных культов Африки, и его жрецы наводят
ужас на негров. Однажды, когда я делал снимки на площади около
дворца, ко мне подошел старик и сообщил, что жаждет быть моим
проводником. Я ответил, что когда мне понадобится проводник, то
принц мне его предоставит, Но старик энергично тряс головой и
не отставал. Наконец из его ужасающей смеси португальского
языка с отдельными французскими и английскими словами я понял,
что он действует по указаниям принца.
- Ты увидишь монастырь К'по, но не гри-гри, - сказал
он, показывая на мою камеру. Я понял, что он может проводить
меня .к месту собраний "людей леопарда", но только я не должен
делать снимков фетишей. Я согласился и усадил его в свой
"джип". Старик направил меня на дорогу, идущую из города к
холмам, поднимавшимся к востоку от Абомея.
По дороге я пытался получить от старика более подробные
сведения о том, что же он хочет мне показать. В том, что я
согласился следовать за ним, большой опасности не было, но у
меня не было также и уверенности, что принц Ахо действительно
одобрил это предприятие, а мне не хотелось портить хорошие
отношения с правителем Дагомеи.
Старика звали Нгамбе, и я понял, что он сам является
"человеком гри-гри". Он с самого начала сказал, что ожидает
вознаграждения за услуги, и я дал ему несколько франков.
Когда-то в Дагомее при внутренних расчетах ходили раковины
каури, однако уже много лет назад они уступили место более
современным видам разменной монеты.
Старик широко улыбнулся и засунул деньги в карман. То
был высокий худой человек с тощими руками, ввалившимися щеками,
покатым лбом и нависшими надбровными дугами, из-под которых
блестели черные глаза. Рассказывая о предстоящем мне зрелище,
он не упомянул обрядов вуду, но обмолвился о "леопарде".
Коренные жители Африки избегали употребления этих Двух слов, но
я понял, что он имел в виду. "Монастырь", или храм,
находившийся в нескольких милях от Абомея, мы нашли пустым. Он
представлял собой небольшой сарай. Перед ним у огромного
^дерева с окрашенным белым стволом стоял небольшой красный
котел. У храма полукругом лежали сухие пальмовые орехи .со
странной резьбой. Здесь можно было увидеть круги, треугольники,
квадраты и даже пятиконечную звезду. Я насчитал шестнадцать
таких орехов, а позднее узнал, что то были шестнадцать знаков
Ахо, божества мудрости.
Прямо над входом висела пеньковая веревка с нанизанными
на нее пальмовыми листьями. То был символ божества леопарда,
священного животного Дагомеи. Пока мы, наполовину скрытые
кустами, рассматривали храм, на площадку перед входом ввели под
руки человека. Он был явно в невменяемом состоянии. На поднятом
к небу лице застыло выражение экстаза. Толстые губы были
сложены в блаженную улыбку, и, хотя глаза его были открыты, он
явно не воспринимал окружающего. Пока он стоял перед храмом,
его поддерживали за руки.
Вскоре из храма вышел человек. С его бритой головы
свисал пучок волос с воткнутыми в него перьями. Я понял, что
это жрец. Он склонился над котлом и бросил в него какой-то
порошок. Затем туда же последовало и несколько листьев из
висевшего на его поясе мешка.
Ни этот порошок, ни листья не коснулись даже губ
человека, поддерживаемого двумя ассистентами, но было видно,
как тело его на глазах крепнет. Жрец еще стоял перед ним, когда
из-за кустов на поляну потянулась цепочка местных, жителей, и
они начали в медленном ритме танцевать вокруг- них, то сужая,
то расширяя круг.
Так продолжалось несколько минут. Затем человек
зашатался, и его под руки отвели в храм. Жрец фетиша и два его
помощника скрылись, а за ними последовали танцоры. Церемония
была короткой, и Нгамбе объяснил мне, что тот человек уже
"готов". Я понял его слова так, что он уже подготовлен для
последующего обряда. Мне казалось, что он находился под
воздействием наркотика и был не в состоянии воспринимать
окружающее.
И снова я не могу утверждать, было ли его состояние
результатом действия наркотика или гипноза. Нгамбе объяснил
мне, что мы были свидетелями обряда очищения перед вступлением
в брак, для того чтобы в детей этого человека не мог вселиться
злой дух.
Основу культа вуду, или товодан, как он сперва
назывался, составляет вера в силу фетиша. Верующие полагают,
что знахари имеют власть над фетишами, а последние могут
безраздельно овладеть человеком, в теле которого они найдут
прибежище.
В ранние годы Дагомеи культ вуду был известен как
акводан, культ поклонения мертвым. Мир мертвых делился на две
группы. В одну входили предки живущего, а в другую - все
остальные умершие, в том числе и его враги. По местным
поверьям, в течение нескольких месяцев после смерти человек
сохраняет свою личность и даже свое имя. В это время, в
особенности если погребальный обряд по каким-либо причинам
задерживается, дух умершего представляет большую угрозу
живущим, ибо может завладеть духом живого человека и приобрести
полную власть над ним или его духом.
Вся обрядовая практика вуду, которая вызывает такой
страх у жителей западного полушария, основана па вере в то, что
колдуны, господствуя над душами мертвых, могут использовать
свою власть для осуществления своих злобных намерений, У негров
Дагомеи культ мертвых пр.инял своеобразную форму. Нгамбе - один
из жрецов фетишей, с которым я за время пребывания в Абомее
сошелся довольно близко, рассказал мне, что ритуалы вуду
основаны на вере в то, что духи мертвых после их смерти еще
долго витают в районе могил и могут проникать в тело другого
человека. Тогда беды не миновать.
Имеются также и духи другого рода, которые, согласно
рассказам Нгамбе, могут свободно покидать тело своего владельца
и причинять вред людям самыми разнообразными способами. Но с
этими духами колдуны справляются без особого труда. Каждый
житель Дагомеи носит сделанный жрецом фетиша амулет как знак
личной защиты от странствующих духов. Над дверями хижин в
дагомейских деревнях нередко можно увидеть куски цыплят или
мясо других домашних животных, прибитые в качестве фетишей к
стене дома для защиты хозяев от злых духов.


"Воскрешение из мертвых"

Обряд "воскрешение из мертвых" - это, пожалуй, самый
мистический и самый непознанный из обрядов, практикуемых
жрецами вуду. Прошло около трех недель после моего прибытия в
Абомей, прежде чем мне с помощью изрядного количества
десятифранковых бумажек удалось уговорить Нгамбе показать мне
одну из церемоний "воскрешения из мертвых".
Мы отъехали на несколько миль от Абомея и достигли
ущелья, в которое вела дорога, скорее похожая на тропинку.
Извиваясь по склону, она поднималась вверх по крутой долине. В
конце подъема была небольшая поляна. Нгамбе предупредил меня,
чтобы я соблюдал полную тишину. Не знаю, чего он хотел - то ли
скрыть мое присутствие, то ли дать почувствовать, как трудно
ему было устроить это "тайное" посещение.
Из разъяснений Нгамбе явствовало, что мы присутствуем
на обряде "воскрешения из мертвых" человека, подвергшегося
нападению духов, насланных знахарем соседней деревни. Жрецы
фетишей деревни несчастного собрались, чтобы уничтожить или
нейтрализовать власть духов, "убивших" их подопечного. Мы
укрылись в кустах примерно в пятидесяти футах от поляны, где
собралась группа туземцев. Мне было ясно, что Нгамбе, чтобы
"устроить" мое присутствие, поделился с участниками церемонии
полученными от меня деньгами. Хотя дело шло к вечеру, я все же
захватил с собой камеру, но, к великому моему сожалению, для
съемок света было недостаточно.
Человек лежал на земле, не проявляя никаких признаков
жизни. Я заметил, что одно ухо у него было наполовину
отрублено, но это была старая рана; больше никаких следов
насилия видно не было. Вокруг него стояла группа негров, одни
были совершенно голыми, на других были надеты длинные,
неподпоясанные рубахи. Среди них было несколько жрецов, которых
можно было отличить по пучку волос на бритой голове. Слышался
равномерный шум голосов: шла подготовка к церемонии.
Всем распоряжался старик в старом, вылинявшем армейском
френче, свободно свисавшем до коленей. Он покрикивал на
остальных, размахивая руками. На его запястье был браслет из
слоновой кости. Старик, очевидно, был главным жрецом фетиша, и
ему предстояло сегодня изгонять злых духов. Вдруг несколько
человек быстрыми шагами приблизились к распростертому на земле
безжизненному телу, подняли его, перенесли к центру поляны и
весьма небрежно опустили на землю. Можно было полагать, что
человек был мертв или весьма близок к смерти. Двое мужчин
начали бить в барабаны, сделанные из полых внутри обрубков
стволов.
Барабанщиками были молодые ребята, явно не
принадлежавшие к числу служителей храма. Их мускулы как тугие
узлы вырисовывались под темной блестящей кожей, лица были
неподвижны. Ритмичные движения их рук производили
полугипнотическое впечатление. Волосы их были заплетены в
косички, украшенные белыми и красными костяными бусинками,
Главный жрец, одежду которого составляли только рыжий френч и
бусы, начал ритмично приплясывать вокруг распростертого на
земле тела, что-то бормоча низким монотонным голосом. Его
одеяние комично развевалось в танце, обнажая черные блестящие
ягодицы, когда он раскачивался из стороны в сторону, подчиняясь
ритму барабанов.
Я наклонился и сказал Нгамбе: - Я белый доктор. Я хотел
бы осмотреть человека и убедиться, что он действительно мертв.
Сможешь ли ты это устроить? Нгамбе решительно отказывался, но в
конце концов встал и пошел вперед. Состоялись краткие
переговоры; старый жрец прекратил свой танец, что-то резко
сказал, остальные согласно закивали головами. Наконец Нгамбе
вернулся.
- Ты действительно доктор? - спросил он. Я подтвердил,
решив не вдаваться в тонкости различий между моей профессией
зубного врача и другими областями лечебной практики. Нгамбе дал
знак -следовать за ним.
- Не прикасаться! - резко приказал он. Я согласно
кивнул и стал на колени около распростертого тела. Танец
прекратился, и зрители собрались вокруг, с любопытством
наблюдая за мной. На земле лежал здоровый молодой парень, более
шести футов ростом, с широкой грудью и сильными руками. Я сел
так, чтобы заслонить его своим телом, быстрым движением
приподнял ему веки, чтобы проверить зрачковую реакцию по
Аргил-Робинсону. Реакции не было. Я попытался также нащупать
пульс. Его не было. Не было и признаков биения сердца. Вдруг
сзади раздался шум, словно все дружно вздохнули. Я обернулся к
Нгамбе. В его глазах сверкала злоба, а лицо было искажено
ужасом.
- Он умрет! - сказал он мне по-французски. - Ты
коснулся его. Он умрет. - Он и так мертв, Нгамбе, - сказал я,
вставая. - Это преступление. Я должен сообщить французской
полиции. Нгамбе все еще тряс головой, когда старый жрец
неожиданно возобновил свой танец вокруг тела. Я встал поодаль,
не зная, что делать. Положение было не из приятных. Хотя я и не
испытывал большого страха, зная, что страх перед французской
полицией защитит меня от любого насилия, однако в действиях
этих людей многое было непонятно мне, и они легко могли
оказаться опасными. Я вспомнил историю об одном бельгийском
полицейском, которого убили, растерзали на несколько сот кусков
и наделали из них фетишей за то, что он помешал обряду
поклонения племени своему фетишу.
Нас окружила группа из тридцати человек. Низкими
голосами они запели ритмичную песню. Это было нечто среднее
между воем и рычанием. Они пели все быстрее и громче. Казалось,
что звуки эти услышит и мертвый. Каково же было мое удивление,
когда именно так оно и случилось!
"Мертвый" неожиданно провел рукой по груди и попытался
повернуться. Крики окружающих его людей слились в сплошной
вопль. Барабаны начали бить еще яростнее. Наконец лежащий
повернулся, поджал под себя ноги и медленно встал на
четвереньки. Его глаза, которые несколько минут назад не
реагировали на свет, теперь были широко раскрыты и смотрели на
нас.
Мне нужно было бы измерить его пульс, чтобы знать, не
было ли тут воздействия какого-либо снадобья. Однако Нгамбе,
обеспокоенный моим присутствием в такой момент постарался
увести меня подальше от круга танцующих. Потом я расспрашивал
его, был ли этот человек действительно мертв. Нгамбе, пожав
костлявыми плечами, ответил: "Человек не умирает. Его убивает
дух. Если дух не желает больше его смерти, он живет".
Он говорил на своей кошмарной смеси кисвахили с
португальским, французским и английским. Смысл его слов
сводился к тому, что человек, над которым только что совершали
ритуал, был "убит" духом, насланным хранителем фетиша, который
действовал по наущению его врага. Этот дух вошел в тело
человека и послужил сначала причиной его болезни, а затем и
смерти. Однако в короткий период после смерти еще возможно
вернуть душу человека в тело, если изгнать оттуда злого духа.
Дотронувшись до человека руками, я чуть было не испортил все
дело. Мне сдается, что этому человеку дали какой-то алкалоид,
который вызвал состояние каталепсии или транса, и тело его
казалось безжизненным. С другой стороны, он мог находиться в
состоянии глубокого гипнотического сна. Самым удивительным для
меня во всяком случае было то, что человек, находившийся в
состоянии, при котором он не реагировал па обычные тесты, был
выведен из него без помощи лекарств или известных стимуляторов,
и даже без прикосновения человеческих рук.
Позднее, рассказывая одному представителю французской
администрации об этом деле, я убедился, что не был единственным
белым, присутствовавшим на подобной церемонии. Добиться
согласия жреца фетиша не составляло особого труда, естественно,
за соответствующую мзду. Хотя официально культ вуду запрещен,
французская полиция не желает ссориться с жрецами и смотрит
сквозь пальцы на их деятельность.
Но их деятельность причиняет очень большой вред. С
помощью наркотиков или гипноза они полностью порабощают свои
жертвы. Под психологическим давлением жреца люди становятся
безвольным его орудием. Сколько скрытых преступлений совершают
таким образом жрецы вуду, представить себе невозможно даже
приблизительно. Страх перед жрецами служит им надежной защитой.
Я не рассказывал принцу Ахо, что мне пришлось побывать на
церемонии "воскрешения из мертвых". Он тоже ни о чем меня не
спрашивал, хотя, как мне кажется, знал об этом. Вскоре после
этого с помощью принца мне довелось побывать в "храме
леопардов".
"Храм" представлял собой группу соломенных хижин,
окруженных изгородью из колючего кустарника, где справляли свои
ритуалы поклонники различных фетишей. Такие "храмы" обычно
бывают настолько тщательно укрыты, что без провожатого
посторонний может пройти в нескольких шагах от них и не
заметить. Мы пришли, когда церемония была в полном разгаре. Мне
разрешили делать снимки.
На небольшой площадке при входе в "храм" стояло
несколько женщин. Их лица были закрыты покрывалами из раковин
каури, и все они явно находились в состоянии гипнотического
транса. Мне сообщили, что состояние транса продолжается три
недели, и все это время они находятся в полной власти жрецов. В
данном случае женщины были в столь глубоком трансе (или
гипнотическом сне), что даже для совершения самых естественных
отправлений человеческого тела они нуждались в посторонней
помощи. Этот метод гипноза очень интересен. Нгамбе рассказал с
удивившей меня искренностью, что гипноз основан целиком на
вере. Каждая из женщин верит, что фетиш вошел в ее тело и
управляет ею. И она покорно подчиняется приказам жреца.
Раздалось несколько ударов барабана, послуживших
командой, на которую были способны реагировать находящиеся в
трансе женщины. Он означал конец их трехнедельных мук и
знаменовал начало самой торжественной части обряда. Тамтамы
начали бить все громче и быстрее. Женщины одна за другой стали
издавать странные звуки, которые перешли в крик. Затем они
начали танец. У меня не хватает слов, чтобы описать эффект,
производимый таким танцем. В нем не было ни согласованных
движений, ни определенного рисунка. Каждая из участвующих
женщин, танцуя, приходила во все большее возбуждение, полностью
теряя всякое представление об окружающем. Казалось, что они
ничего не видят вокруг себя, Часто они сталкивались друг с
другом, и иногда одна из них. падала. Следуя ударам барабана,
она поднималась и возобновляла свой дикий хаотический танец.
Наконец барабаны стали бить тише и медленнее, и на
середину вышли три жреца фетиша, держа в руках цыплят и
козленка - ритуальные жертвы, заменившие обязательные прежде
человеческие жертвы. Кровь животных капала на землю, попадала и
на зрителей.
Нгамбе наклонился и прошептал что-то непонятное. Я
взглянул на принца. Тот шепотом сказал мне, что сейчас мы
увидим одно из самых редких зрелищ в Африке - перевопло&