ОНЛАЙН ВИДЕО КАНАЛ С АСТРАЛЬНЫМ ПАЛОМНИКОМ
 
Задать вопрос можно в мини-чате, а так же в аське и скайпе
Есть вопрос? - найди ответ!  Посмотрите видео-FAQ - там более 700 ответов. ПЕРЕЙТИ
Ответы на вопросы в видео ежедневно c 18.00 (кроме Пт, Сб, Вс)
Посмотреть архив онлайн конференций 
 
  регистрация не обязательна, приглашайте друзей - люблю интересные вопросы
(плеер и звук можно выключить на экране трансляции, если они мешают)

 

 

       

 

Я доступен по любым средствам связи , включая видео
 
аська - 612194455
скайп - juragrek
mail - juragrek@narod.ru
Мобильные телефоны
+79022434302 (Смартс)
+79644902433 (Билайн)
(МТС)
+79158475148
+79806853504
+79106912606
+79106918997

 

 

 

Яндекс.Метрика Скачать книгу Рождение трагедии или Эллинство и пессимизм 
МЕНЮ  САЙТА

Главная страница

Обучение

Видеоматериалы автора

Библиотека 12000 книг

Видеокурс. Выход в астрал

Статьи автора по астралу

Статьи по астралу

Практики

Аудиокниги

Музыка

онлайн- видео

Партнерская программа

Фильмы

Программы

Ресурсы сайта

Контактные данные

ВХОД

В ПОРТАЛ

 

Библиотека 12000 книг

Аномальное   

Здоровье

Рейки  

Астрал  

Йога

Религия  

Астрология

Магия

Русь  

Аюрведа  

Масоны

Секс

Бизнес 

НЛП

Сознание

Боевое  

Он и она

Таро  

Вегетарианство  

Ошо

Успех

Восток  

Парапсихология

Философия

Гипноз  

Психология  

Эзотерика  

ДЭИР

Развитие

900 рецептов бизнеса

 

 

Видеоматериалы автора сайта

Практика астрального выхода. Вводная лекция

Боги, эгрегоры и жизнь после

 жизни. Фрагменты видеокурса

О страхах и опасениях, связанных с выходом в астрал
 

Видеокурс астральной практики. Практический пошаговый курс обучения

 

Интервью Астрального паломника
 

Запись телепередачи. Будущее. Перемещение во времени

Призраки в Иваново. Телепередача

 

Главная страница

Обучение

Видеоматериалы автора

Библиотека 12000 книг

Видеокурс. Выход в астрал

Статьи автора по астралу

Статьи по астралу

Практики

Аудиокниги

Музыка

онлайн- видео

Партнерская программа

Фильмы

Программы

Ресурсы сайта

Контактные данные

 

 

 

Рождение трагедии или Эллинство и пессимизм 

скачать    716.zip

 

 

 

Выдержки из произведения.

В полном объеме вы можете скачать текст в архиве ZIP по ссылке расположенной выше

   

Фридрих Ницше

 

    Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм

  

    ------------------------------------------------------------------------

                               Friedrich Nietzsche

                Die Geburt der Tragoedie Aus Dem Geiste der Music

    ------------------------------------------------------------------------

  

         Время работы над этой книгой охватывает период с осени 1869 по ноябрь

1871 г. Наука, искусство и философия, писал Ницше в январе 1870 г. Э. Роде,

столь тесно переплелись во мне, что мне в любом случае придётся однажды

родить кентавра . Непосредственным толчком к написанию книги послужили два

доклада, прочитанные Ницше в Базельском музеуме соответственно 18 января и

1 февраля 1870 г., Греческая музыкальная драма и Сократ и трагедия , а

также статья Дионисическое мировоззрение , написанная летом того же года.

  

         Текст книги в основном был завершён в январе феврале 1871 г. в Базеле

и Лугано и носил поначалу заглавие Греческая весёлость ( Griechische

Heiterkeit ; предполагались и другие названия: Опера и греческая трагедия и

Происхождение и стиль трагедии ).

  

         В конце апреля 1871 г. рукопись была послана лейпцигскому издателю

Энгельману, который после долгих колебаний отказался её печатать. В ноябре

того же года книга, дополненная шестью последними разделами, была принята

другим лейпцигским издателем, Э. В. Фрицшем, и вышла в первых числах января

1872 г. под заглавием Рождение трагедии из духа музыки . В 1886 г., готовя

новое издание, Ницше предварил его Опытом самокритики и дал книге новое

название: Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм , которое, впрочем,

не упраздняло прежнего: текст,следующий за Опытом самокритики , сохранял

прежнее заглавие.

  

         Произведение публикуется по изданию: Фридрих Ницше, сочинения в 2-х

томах, том 1, издательство Мысль , Москва 1990.

  

         Перевод Г. А. Рачинского.

  

   ------------------------------------------------------------------------

  

   I. Опыт самокритики

   II. Рождение трагедии из духа музыки.

  

   Предисловие к Рихарду Вагнеру

  

  

  

   

  

  

   ОПЫТ САМОКРИТИКИ

  

   1

  

  

  

   Что бы ни лежало в основании этой сомнительной книги, это должен был быть

вопрос первого ранга и интереса, да ещё и глубоко личный вопрос;

ручательством тому время, когда она возникла, вопреки которому она

возникла, тревожное время немецко-французской войны 1870-1871 годов. В то

время как громы сражения при Вёрте проносились над Европой,

мечтатель-мыслитель и охотник до загадок, которому выпало на долю стать

отцом этой книги, сидел где-то в альпийском уголке, весь погружённый в свои

мысли-мечты и загадки, а следовательно, весьма озабоченный и вместе с тем

беззаботный, и записывал свои мысли о греках зерно той странной и

малодоступной книги, которой посвящено это запоздалое предисловие (или

послесловие). Прошло несколько недель, как сам он уже был под стенами Меца,

всё ещё не отделавшись от тех вопросительных знаков, которые он поставил к

мнимой жизнерадостности греков и греческого искусства, пока наконец в том

исполненном глубокой напряжённости месяце, когда в Версале шли переговоры о

мире, он и сам не нашёл в себе примирения и, выздоравливая от полученной на

поле сражения болезни, не установил для себя окончательно Рождение трагедии

из духа музыки . Из музыки? Музыка и трагедия? Греки и трагическая музыка?

   Греки и художественное творение пессимизма? Самая удачная, самая

прекрасная, самая завидная, более всех соблазнявшая к жизни порода людей,

из всех бывших до сего времени, греки как? они-то и нуждались в трагедии?

   Более того в искусстве? Чему служило греческое искусство?..

  

  

  

   Можно догадаться, на каком месте был тем самым поставлен великий

вопросительный знак о ценности существования. Есть ли пессимизм безусловно

признак падения, упадка, жизненной неудачи, утомлённых и ослабевших

инстинктов каковым он был у индийцев, каковым он, по всей видимости,

является у нас, современных людей и европейцев? Существует ли и пессимизм

силы? Интеллектуальное предрасположение к жестокому, ужасающему, злому,

загадочному в существовании, вызванное благополучием, бьющим через край

здоровьем, полнотою существования? Нет ли страдания и от чрезмерной

полноты? Испытующее мужество острейшего взгляда, жаждущего ужасного, как

врага, достойного врага, на котором оно может испытать свою силу? На

котором оно хочет поучиться, что такое страх ? Какое значение имеет именно

у греков лучшего, сильнейшего, храбрейшего времени трагический миф? И

чудовищный феномен дионисического начала? И то, что из него родилось,

трагедия? А затем: то, что убило трагедию, сократизм морали, диалектика,

довольство и радостность теоретического человека как? не мог ли быть именно

этот сократизм знаком падения, усталости, заболевания, анархически

распадающихся инстинктов? И греческая весёлость позднейшего эллинизма лишь

вечерней зарёю? Эпикурова воля, направленная против пессимизма, лишь

предосторожностью страдающего? А сама наука, наша наука, что означает

вообще всякая наука, рассматриваемая как симптом жизни? К чему, хуже того,

откуда всякая наука? Не есть ли научность только страх и увёртка от

пессимизма? Тонкая самооборона против истины? И, говоря морально, нечто

вроде трусости и лживости? Говоря неморально, хитрость? О Сократ, Сократ,

не в этом ли, пожалуй, и была твоя тайна? О таинственный ироник, может

быть, в этом и была твоя ирония?

  

  

  

   2

  

  

  

   То, что мне тогда пришлось схватить, нечто страшное и опасное, проблема

рогатая, не то чтобы непременно бык, но во всяком случае новая проблема;

теперь бы я сказал, что это была проблема самой науки наука, впервые

понятая как проблема, как нечто достойное вопроса. Но книга, в которой я

тогда дал волю моей юношеской смелости и подозрительности, что за

невозможная книга должна была вырасти тогда из столь не подходящей для

юности задачи! Построенная из одних преждевременных, зелёных переживаний,

которые все стояли на границе того, что может быть передано словами,

поставленная на почву искусства ибо проблема науки не может быть познана на

почве науки, быть может, книга для художников, обладающих попутно

аналитическими и ретроспективными способностями (т. е. для исключительного

сорта художников, которых надо поискать, да и искать-то не хочется...),

полная психологических нововведений и артистических секретов, с

артистической метафизикой на заднем плане, юношеское произведение, полное

юношеской смелости и юношеской тоски, независимое, упрямо самостоятельное,

даже там, где оно, по-видимому, подчиняется какомулибо авторитету и

собственному благоговению, короче, первый плод, также и во всяком дурном

смысле этого слова, страдающий всеми ошибками молодости, несмотря на

выставленную им старческую проблему, прежде всего её длиннотами , её бурей

и натиском ; с другой стороны, в смысле успеха, который ему выпал на долю

(в особенности у того великого художника, к которому он обращался, как бы

вызывая на диалог, у Рихарда Вагнера), оправдавшая себя книга, я хочу

сказать, такая, которая во всяком случае удовлетворила лучших своего

времени . Уже по одному этому к ней следовало бы отнестись с некоторой

оглядкой и молчаливостью; тем не менее я не хочу вполне скрыть, насколько

она теперь кажется мне неприятной и сколь чуждой она теперь, по прошествии

шестнадцати лет, стоит передо мной перед моим возмужалым, в сто раз более

избалованным, но нисколько не охладевшим взглядом, которому не стала более

чуждой и та задача, к решению которой впервые приступила эта дерзкая книга,

взглянуть на науку под углом зрения художника, на искусство же под углом

зрения жизни...

  

  

  

   3

  

  

  

   Опять скажу, в настоящую минуту это для меня невозможная книга я нахожу её

дурно написанной, неуклюжей, тягостной, неистовой и запутанной в своей

картинности, чувствительной, кое-где пересахаренной до женственности,

неровной в темпе, без стремления к логической опрятности, чрезвычайно

убеждённой и поэтому не считающей нужным давать доказательства,

подозрительной даже по отношению к пристойности доказывания в качестве

книги для посвящённых, музыки для сих последних, крещённых знамением

музыки, соединённых от основания вещей для совместных и редких переживаний

в искусстве, знака, по которому узнают друг друга родные по крови in

artibus, высокомерная и мечтательная книга, замыкающаяся с самого начала

ещё более от profanum vulgus образованных , чем от народа , но которая, как

то доказал и доказывает её успех, знает достаточный толк и в том, как найти

себе сомечтателей и заманить их на новые тропинки и места для плясок. Здесь

во всяком случае говорил это признавали и с любопытством, и с некоторым

нерасположением чуждый голос, ученик ещё неведомого бога , который пока что

прятался под капюшоном учёного, под тяжеловесностью и диалектической

неохотливостью немца и даже под дурными манерами вагнерианца; тут был

налицо дух с чуждыми, ещё не получившими имени потребностями, память,

битком набитая вопросами, опытами, скрытностями, к которым приписано было

имя Диониса, как лишний вопросительный знак; здесь вела речь так с

подозрительностью говорили себе какая-то мистическая и чуть ли не

менадическая душа, которая с напряжением и произвольно, как бы в

нерешимости открыться ли ей или скрыть себя, лепетала на чужом языке. Ей бы

следовало петь, этой новой душе , а не говорить! Как жаль, что то, что я

имел тогда сказать, я не решился сказать как поэт: я бы, пожалуй, это смог!

   Или по крайней мере как филолог: ведь и по сей день в этой области для

филолога почти всё предстоит ещё открыть и вырыть! Прежде всего ту

проблему, что здесь налицо проблема, и что греки, пока у нас нет никакого

ответа на вопрос что такое дионисическое начало? , остаются для нас, как и

прежде, совершенно непонятными и недоступными представлению...

  

  

  

   4

  

  

  

   Да, что такое дионисическое начало? В обсуждаемой книге можно прочесть

ответ на это, здесь говорит знающий , посвящённый и ученик своего бога.

   Быть может, теперь я стал бы говорить осторожнее и менее красноречиво о

таком трудном психологическом вопросе, каковой представляет происхождение

трагедии у греков. Одним из коренных является вопрос об отношении греков к

боли, о степени их чувствительности оставалось ли это отношение всегда себе

равным, или оно перекинулось в обратное? Тут вопрос в том, действительно ли

их всё усиливавшееся стремление к красоте, к празднествам, увеселениям,

новым культам выросло из недостатка, лишения, из меланхолии, из чувства

боли? Ибо, предположив, что это именно так а Перикл (или Фукидид) даёт нам

это понять в великой надгробной речи, в чём могло бы в таком случае иметь

свои корни противоположное стремление, по времени проявившееся раньше,

стремление к безобразному, добрая строгая воля старейших эллинов к

пессимизму, к трагическому мифу, к образу всего страшного, злого,

загадочного, уничтожающего, рокового в глубинах существования, в чём могла

бы иметь свои корни трагедия? Быть может, в удовольствии, в силе, в бьющем

через край здоровье, в преизбытке полноты? И какое значение имеет в этом

случае, ставя вопрос физиологически, то исступление, из которого выросло

как трагическое, так и комическое искусство, дионисическое исступление? А

что, если исступление не есть необходимый симптом вырождения, падения,

перезревшей культуры? Быть может, существуют вопрос для психиатров неврозы

здоровья? Неврозы народной молодости и моложавости? На что указывает этот

синтез бога и козла в сатире? На основании какого личного переживания, по

какому внутреннему порыву грек должен был прийти к представлению о

дионисически-исступлённом и первобытном человеке как о сатире? И что

касается происхождения трагического хора, не было ли в те века, когда

греческое тело цвело, когда греческая душа через край била жизнью,

каких-либо эндемических восторгов? Видений и галлюцинаций, сообщавшихся

целым общинам, целым культурным собраниям? А что, если греки, именно в

богатстве своей юности, обладали волей к трагическому и были пессимистами?

   Что, если именно безумие, употребляя слово Платона, принесло Элладе

наибольшие благословения? И что, если, с другой стороны и наоборот, греки

именно во времена их распада и слабости становились всё оптимистичнее,

поверхностнее, всё более заражались актёрством, а также всё пламеннее

стремились к логике и логизированию мира, т. е. были в одно и то же время и

радостнее и научнее ? А что, если назло всем современным идеям и

предрассудкам демократического вкуса победа оптимизма, выступившее вперёд

господство разумности, практический и теоретический утилитаризм, да и сама

демократия, современная ему, представляют, пожалуй, только симптом никнущей

силы, приближающейся старости, физиологического утомления? И именно

не-пессимизм? Не был ли Эпикур оптимистом именно в качестве страдающего?

   Как видите, тут целая связка трудных вопросов, которую взвалила на себя эта

книга, прибавим к ней ещё труднейший из затронутых в книге вопросов: что

означает рассмотренная в оптике жизни мораль?..

  

  

  

   5

  

  

  

   Уже в предисловии, обращённом к Рихарду Вагнеру, метафизической

деятельностью человека по существу выставляется искусство, а не мораль; в

самой книге неоднократно повторяется язвительное положение, что

существование мира может быть оправдано лишь как эстетический феномен.

   Действительно, вся книга признаёт только художественный смысл, явный или

скрытый, за всеми процессами бытия Бога , если вам угодно, но, конечно,

только совершенно беззаботного и неморального Бога-художника, который как в

созидании, так и в разрушении, в добром, как и в злом, одинаково стремится

ощутить свою радость и своё самовластие, который, создавая миры,

освобождается от гнёта полноты и переполненности, от муки сдавленных в нём

противоречий. Мир, в каждый миг своего существования достигнутое спасение

Бога, как вечно сменяющееся, вечно новое видение, предносящееся

преисполненному страданий, противоположностей, противоречий, который

способен найти своё спасение лишь в иллюзии; вся эта артистическая

метафизика может показаться произвольной, беспочвенной, фантастической

существенно в ней то, что здесь выдаёт себя дух, который когда-нибудь да

решится, пренебрегая всеми опасностями, восстать против морального

истолкования и морального значения существования. Здесь заявляет о себе,

быть может в первый раз, пессимизм по ту сторону добра и зла , здесь

получает своё выражение и формулу та извращённость духовного строя , против

которой Шопенгауэр заблаговременно и неустанно метал свои самые гневные

проклятия и громовые стрелы, философия, осмелившаяся перенести самоё мораль

в мир явлений, низвести её этим и поставить на одну доску не только с

явлениями (в смысле идеалистического terminus technicus), но даже с

обманами , как иллюзию, мечту, заблуждение, истолкование, приспособление,

искусство. По-видимому, вся глубина этой антиморальной склонности лучше

всего может быть измерена, если обратить внимание на осторожное и

враждебное молчание, которым на протяжении всей книги обойдено

христианство, это самое необузданное проведение моральной темы в различных

фигурациях, какое только дано было до сих пор услышать человечеству. Да и в

самом деле, трудно найти чисто эстетическому истолкованию и оправданию

мира, как оно проповедуется в этой книге, более разительную антитезу, чем

христианское учение, которое и есть, и хочет быть лишь моральным, и своими

абсолютными мерками, хотя бы, например, уже своей правдивостью Бога,

отталкивает искусство, всякое искусство в область лжи, т. е. отрицает,

проклинает, осуждает его. За подобными образом мысли и способом оценки,

которые по необходимости враждебны искусству, раз они хоть сколько-нибудь

подлинны, я искони ощущал и враждебность к жизни, свирепое мстительное

отвращение к ней: ибо всякая жизнь покоится на иллюзии, искусстве, обмане,

оптике, необходимости перспективы и заблуждения. Христианство с самого

начала, по существу и в основе, было отвращением к жизни и пресыщением

жизнью, которое только маскировалось, только пряталось, только наряжалось

верою в другую и лучшую жизнь. Ненависть к миру , проклятие аффектов, страх

перед красотой и чувственностью, потусторонний мир, изобретённый лишь для

того, чтобы лучше оклеветать этот, на деле же стремление к ничто, к концу,

к успокоению, к субботе суббот всё это всегда казалось мне, вместе с

безусловной волей христианства признавать лишь моральные ценности, самой

опасной и жуткой из всех возможных форм воли к гибели или, по крайней мере,

признаком глубочайшей болезни, усталости, угрюмости, истощения, оскудения

жизни, ибо перед моралью (в особенности христианской, т. е. безусловной,

моралью) жизнь постоянно и неизбежно должна оставаться неправой, так как

жизнь по своей сущности есть нечто неморальное; она должна, наконец,

раздавленная тяжестью презрения и вечного нет , ощущаться как нечто

недостойное желания, недостойное само по себе. И сама мораль что, если она

есть воля к отрицанию жизни , скрытый инстинкт уничтожения, принцип упадка,

унижения, клеветы, начало конца? И следовательно, опасность опасностей?..

   Итак, против морали обратился тогда, с этой сомнительной книгой, мой

инстинкт, как заступнический инстинкт жизни, и изобрёл себе в корне

противоположное учение и противоположную оценку жизни, чисто артистическую,

антихристианскую. Как было назвать её? Как филолог и человек слов, я

окрестил её не без некоторой вольности, ибо кто может знать действительное

имя Антихриста? именем одного из греческих богов: я назвал её

дионисической.

  

  

  

   6

  

  

  

   Понятно ли теперь, какую задачу я осмелился затронуть этой книгой?.. Как

жалею я теперь, что не имел ещё тогда достаточного мужества (или

нескромности?), чтобы позволить себе во всех случаях для столь личных

воззрений и дерзаний и свой личный язык, что я кропотливо старался выразить

шопенгауэровскими и кантовскими формулами чуждые и новые оценки, которые по

самой основе своей шли вразрез с духом Канта и Шопенгауэра, не менее чем с

их вкусом! Ведь как мыслил Шопенгауэр о трагедии? То, что даёт всему

трагическому его своеобразный взмах и подъём, говорит он в Мире, как воля и

представление II 495, это начало осознания, что мир и жизнь не могут дать

истинного удовлетворения, а посему и не стоят нашей привязанности: в этом

состоит трагический дух, он ведёт посему к отречению . О, со сколь иной

речью обращался ко мне Дионис! О, как далёк был от меня именно в то время

весь этот дух отречения! Но есть ещё нечто значительно худшее в книге, о

чём я теперь ещё более жалею, чем о том, что затемнил и испортил

дионисические чаяния шопенгауэровскими формулами: то именно, что я вообще

испортил себе грандиозную греческую проблему, как она тогда возникла передо

мною, примесью современнейших вещей! Что я возлагал надежды там, где

решительно не на что было надеяться, где всё более чем ясно указывало на

приближающийся конец! Что я, на основании немецкой последней музыки, начал

строить басни о немецкой сущности , словно бы она именно теперь готова

открыть самое себя и вновь себя найти, и это в то самое время, когда

немецкий дух, незадолго перед тем ещё имевший волю к господству над

Европой, силу руководить Европой, только что безусловно и окончательно

сложил с себя владычество и, под помпезным предлогом основания империи,

совершил свой переход к посредственности, к демократии и к современным

идеям ! Действительно, за это время я научился достаточно безнадёжно и

беспощадно мыслить об этой немецкой сущности , равным образом и о

современной немецкой музыке, которая сплошь романтика и самая не-греческая

из всех возможных форм искусства; кроме того, перворазрядная губительница

нервов, вдвойне опасная у такого народа, который любит выпить и почитает

неясность за добродетель, а именно в двойном её качестве охмеляющего и

вместе с тем отуманивающего наркотика. Однако, оставляя в стороне все

скороспелые надежды и ошибочные применения к ближайшей современности,

которыми я тогда испортил себе свою первую книгу, большой дионисический

вопросительный знак, как он в ней поставлен, неизменно остаётся в силе и по

отношению к музыке: какова должна быть музыка, которая уже была бы не

романтического происхождения, подобно немецкой, но дионисического?..

  

  

  

   7

  

  

  

  

     Но, милостивый государь, что же такое романтика, если Ваша книга не

романтика? Можно ли довести ненависть к настоящему , к действительности и к

современным идеям до более высокой степени, чем это сделано в Вашей

артистической метафизике, которая скорее поверит в ничто , скорее признает

дьявола, чем настоящее ? Не гудит ли фундаментальный бас гнева и радости

уничтожения под всем Вашим искусством контрапунктического голосоведения,

прельщающим уши слушателей, бешеная решимость против всего, что есть теперь

, воля, которая не так уж далека от практического нигилизма и как бы

говорит: Лучше уж, чтобы не было ничего истинного, чем допустить, чтобы Вы

были правы, чтобы Ваша истина оправдалась! Раскройтека уши и послушайте

сами, господин пессимист и боготворитель искусства, одно-единственное

избранное место Вашей книги, то не лишённое красноречия место об

истребителях драконов, которое так же соблазнительно должно звучать для

молодых ушей и сердец, как и песня пресловутого крысолова. Это ли не

настоящее и подлинное признание романтика 1830 года под личиною пессимизма

1850-го? Ведь за ним уже прелюдирует и обычный романтический финал разрыв,

крушение, возвращение и падение ниц пред старой верой, пред старым Богом...

   Да разве Ваша пессимистическая книга не есть сама обломок антиэллинизма и

романтики, сама нечто столь же охмеляющее, сколь и отуманивающее , наркотик

во всяком случае, даже некое подобие музыки, немецкой музыки? И в самом

деле послушаем:

  

  

  

  

    Представим себе подрастающее поколение с этим бесстрашием взора, с этим

героическим стремлением к чудовищному, представим себе смелую поступь этих

истребителей драконов, гордую смелость, с которой они поворачиваются спиной

ко всем этим слабосильным доктринам оптимизма, дабы в целом и в полноте

жить с решительностью : разве не представляется необходимым, чтобы

трагический человек этой культуры, для самовоспитания к строгости и к

ужасу, возжелал нового искусства, искусства метафизического утешения,

трагедии, как ему принадлежащей и предназначенной Елены, и воскликнул

вместе с Фаустом:

  

  

   Не должен разве я стремительною мощью Единый вечный образ вызвать к жизни?

  

  

  

  

  

  

    Разве не представляется необходимым? ... Нет, трижды нет, о молодые

романтики, это не представляется таковым! Но весьма вероятно, что это так

кончится, что вы так кончите, т. е. утешенными , как писано есть, несмотря

на всё самовоспитание к строгости и к ужасу, метафизически утешенными ,

короче, как кончают романтики, христианами... Нет! Научитесь сперва

искусству посюстороннего утешения, научитесь смеяться, молодые друзья мои,

если вы во что бы то ни стало хотите остаться пессимистами; быть может, вы

после этого, как смеющиеся, когда-нибудь да пошлёте к чёрту всё

метафизическое утешительство и прежде всего метафизику! Или, чтобы сказать

всё это языком того дионисического чудовища, которое зовут Заратустрой:

  

  

          Возносите сердца ваши, братья мои, выше, всё выше! И не забывайте

также и ног! Возносите также и ноги ваши, вы, хорошие танцоры, а ещё лучше:

   стойте на голове!

  

         Этот венец смеющегося, этот венец из роз: я сам возложил на себя этот

венец, я сам признал священным свой смех. Никого другого не нашёл я теперь

достаточно сильным для этого.

  

         Заратустра-танцор, Заратустра лёгкий, машущий крыльями, готовый

лететь, манящий всех птиц, готовый и проворный, блаженно-легко-готовый:

  

         Заратустра, вещий словом, Заратустра, вещий смехом, не нетерпеливый,

не безусловный, любящий прыжки и вперёд, и в сторону; я сам возложил на

себя этот венец!

  

         Этот венец смеющегося, этот венец из роз: вам, братья мои, кидаю я

этот венец! Смех признал я священным; о высшие люди, научитесь же у меня

смеяться!

  

  

   Так говорил Заратустра, четвёртая часть

  

  

   Сильс-Мария, Верхний Энгадин, в августе 1886 года

  

  

  

   РОЖДЕНИЕ ТРАГЕДИИ ИЗ ДУХА МУЗЫКИ ПРЕДИСЛОВИЕ К РИХАРДУ ВАГНЕРУ

  

   Чтобы отдалить от себя все возможные сомнения, волнения и недоразумения, к

которым, при своеобразном характере нашей эстетической общественности,

могут подать повод сопоставленные в этом сочинении мысли, и чтобы иметь

возможность написать и эти вводные слова с тем же созерцательным

блаженством, отпечаток которого, как окаменелость счастливых и возвышенных

часов, лежит на каждой странице, я вызываю перед взором моим тот миг, когда

Вы, мой глубокоуважаемый друг, получите эту книгу: я вижу, как Вы, быть

может после вечерней прогулки по зимнему снегу, разглядываете раскованного

Прометея на заглавном листе, читаете моё имя и сразу же проникаетесь

убеждением, что, каково бы ни было содержание этого сочинения, автор его

несомненно имеет сказать что-либо серьёзное и внушительное, равным образом

что он при всём, что он измыслил здесь, видел Вас перед собою и обращался к

Вам, а следовательно, мог написать лишь нечто соответствующее Вашему

присутствию. При этом Вы припомните, что я в то же время, когда создавалось

Ваше чудное юбилейное сочинение о Бетховене, т. е. среди ужасов и величия

только что разгоревшейся войны, готовился к этим мыслям. Но в ошибку впали

бы те, которые усмотрели бы в этом совпадении наличность противоречия между

патриотическим возбуждением и эстетическим сибаритством, между мужественной

серьёзностью и весёлой игрой; напротив, при действительном прочтении этой

книги им станет до изумительности ясным, с какой строго немецкой проблемой

мы здесь имеем дело, поставленной нами как раз в средоточие немецких

надежд, как точка апогея и поворота. Но, быть может, этим самым лицам

покажется вообще неприличным столь серьёзное отношение к эстетической

проблеме, раз они не в состоянии видеть в искусстве чего-либо большего, чем

весёлой побочности, или, пожалуй, звона бубенчиков, сопровождающего

серьёзность существования , но, в сущности, излишнего; словно никто не

знает, что уже само противопоставление искусства серьёзности существования

грубое недоразумение. Этим серьёзным я позволю себе сказать, что моё

убеждение и взгляд на искусство, как на высшую задачу и собственно

метафизическую деятельность в этой жизни, согласны с воззрением того мужа,

которому я, как передовому великому бойцу на этом пути, посвящаю эту книгу.

  

  

  

   Базель, конец 1871 года

  

  

  

  

  

  

   1

  

  

  

   Было бы большим выигрышем для эстетической науки, если бы не только путём

логического уразумения, но и путём непосредственной интуиции пришли к

сознанию, что поступательное движение искусства связано с двойственностью

аполлонического и дионисического начал, подобным же образом, как рождение

стоит в зависимости от двойственности полов, при непрестанной борьбе и лишь

периодически наступающем примирении. Названия эти мы заимствуем у греков,

разъясняющих тому, кто в силах уразуметь, глубокомысленные эсотерические

учения свои в области воззрений на искусство не с помощью понятий, но в

резко отчётливых образах мира богов. С их двумя божествами искусств,

Аполлоном и Дионисом, связано наше знание о той огромной противоположности

в происхождении и целях, которую мы встречаем в греческом мире между

искусством пластических образов аполлоническим и непластическим искусством

музыки искусством Диониса; эти два столь различных стремления действуют

рядом одно с другим, чаще всего в открытом раздоре между собой и взаимно

побуждая друг друга ко всё новым и более мощным порождениям, дабы в них

увековечить борьбу названных противоположностей, только по-видимому

соединённых общим словом искусство ; пока наконец чудодейственным

метафизическим актом эллинской воли они не явятся связанными в некоторую

постоянную двойственность и в этой двойственности не создадут наконец столь

же дионисического, сколь и аполлонического произведения искусства

аттической трагедии.

  

  

  

   Чтобы уяснить себе оба этих стремления, представим их сначала как

разъединённые художественные миры сновидения и опьянения, между каковыми

физиологическими явлениями подмечается противоположность, соответствующая

противоположности аполлонического и дионисического начал. В сновидениях

впервые предстали, по мнению Лукреция, душам людей чудные образы богов; во

сне великий ваятель увидел чарующую соразмерность членов сверхчеловеческих

существ; и эллинский поэт, спрошенный о тайне поэтических зачатий, также

вспомнил бы о сне и дал бы поучение, сходное с тем, которое Ганс Сакс даёт

в Мейстерзингерах :

  

  

         Мой друг, поэты рождены,

  

         Чтоб толковать свои же сны.

  

         Всё то, чем грезим мы в мечтах,

  

         Раскрыто перед нами в снах:

  

         И толк искуснейших стихов

  

         Лишь в толкованье вещих снов.

  

  

  

  

  

  

  

  

  

  

   Прекрасная иллюзия видений, в создании которых каждый человек является

вполне художником, есть предпосылка всех пластических искусств, а также,

как мы увидим, одна из важных сторон поэзии. Мы находим наслаждение в

непосредственном уразумении такого образа; все формы говорят нам: нет

ничего безразличного и ненужного. Но и при всей жизненности этой

действительности снов у нас всё же остаётся ещё мерцающее ощущение её

иллюзорности, но крайней мере таков мой опыт, распространённость и даже

нормальность которого я мог бы подтвердить рядом свидетельств и показаний

поэтов. Философски настроенный человек имеет даже предчувствие, что и под

этой действительностью, в которой мы живём и существуем, лежит скрытая,

вторая действительность, во всём отличная, и что, следовательно, и первая

есть иллюзия; а Шопенгауэр прямо считает тот дар, по которому человеку и

люди, и все вещи представляются временами только фантомами и грёзами,

признаком философского дарования. Но как философ относится к

действительности бытия, так художественно восприимчивый человек относится к

действительности снов; он охотно и зорко всматривается в них: ибо по этим

образам он толкует себе жизнь, на этих событиях готовится к жизни. И не

одни только приятные, ласкающие образы являются ему в такой ясной простоте

и понятности: всё строгое, смутное, печальное, мрачное, внезапные

препятствия, насмешки случая, боязливые ожидания, короче, вся божественная

комедия жизни, вместе с её Inferno, проходит перед ним, не только как игра

теней ибо он сам живёт и страдает как действующее лицо этих сцен, но всё же

не без упомянутого мимолетнего ощущения их иллюзорности; и быть может,

многим, подобно мне, придёт на память, как они в опасностях и ужасах сна

подчас не без успеха ободряли себя восклицанием: Ведь это сон! Что ж, буду

грезить дальше! Мне рассказывали также про лиц, могших продлевать один и

тот же сон на три и более последовательные ночи, не нарушая его причинной

связи, факты, ясно свидетельствующие о том, что наша внутренняя сущность,

общая основа бытия во всех нас, испытывает сон с глубоким наслаждением и

радостной необходимостью.

  

  

  

   Эта радостная необходимость сонных видений также выражена греками в их

Аполлоне; Аполлон, как бог всех сил, творящих образами, есть в то же время

и бог, вещающий истину, возвещающий грядущее. Он, по корню своему блещущий

, божество света, царит и над иллюзорным блеском красоты во внутреннем мире

фантазии. Высшая истинность, совершенство этих состояний в

противоположность отрывочной и бессвязной действительности дня, затем

глубокое сознание врачующей и вспомоществующей во сне и сновидениях

природы, представляют в то же время символическую аналогию дара вещания и

вообще искусств, делающих жизнь возможной и жизнедостойной. Но и та нежная

черта, через которую сновидение не должно переступать, дабы избежать

патологического воздействия ибо тогда иллюзия обманула бы нас, приняв вид

грубой действительности, и эта черта необходимо должна присутствовать в

образе Аполлона: как полное чувство меры, самоограничение, свобода от диких

порывов, мудрый покой бога творца образов. Его око, в соответствии с его

происхождением, должно быть солнечно ; даже когда он гневается и бросает

недовольные взоры, благость прекрасного видения почиет на нём. И таким

образом про Аполлона можно было бы сказать в эксцентрическом смысле то, что

Шопенгауэр говорит про человека, объятого покрывалом Майи ( Мир, как воля и

представление I 416): Как среди бушующего моря, с рёвом вздымающего и

опускающего в безбрежном своём просторе горы валов, сидит на челне пловец,

доверяясь слабой ладье, так среди мира мук спокойно пребывает отдельный

человек, с доверием опираясь на principium individuationis . Про Аполлона

можно было бы даже сказать, что в нём непоколебимое доверие к этому

принципу и спокойная неподвижность охваченного им существа получили своё

возвышеннейшее выражение, и Аполлона хотелось бы назвать великолепным

божественным образом principii individuationis, в жестах и взорах которого

с нами говорит вся великая радость и мудрость иллюзии , вместе со всей её

красотой.

  

  

  

   В приведённом месте Шопенгауэр описывает нам также тот чудовищный ужас,

который охватывает человека, когда он внезапно усомнится в формах

познавания явлений, и закон достаточного основания в одном из своих

разветвлений окажется допускающим исключение. Если к этому ужасу прибавить

блаженный восторг, поднимающийся из недр человека и даже природы, когда

наступает такое же нарушение principii individuationis, то это даст нам

понятие о сущности дионисического начала, более всего, пожалуй, нам

доступного по аналогии опьянения. Либо под влиянием наркотического напитка,

о котором говорят в своих гимнах все первобытные люди и народы, либо при

могучем, радостно проникающем всю природу приближении весны просыпаются те

дионисические чувствования, в подъёме коих субъективное исчезает до полного

самозабвения. Ещё в немецком Средневековье, охваченные той же дионисической

силой, носились всё возраставшие толпы, с пением и плясками, с места на

место; в этих плясунах св. Иоанна и св. Витта мы узнаём вакхические хоры

греков с их историческим прошлым в Малой Азии, восходящим до Вавилона и

оргиастических сакеев. Бывают люди, которые от недостаточной опытности или

вследствие своей тупости с насмешкой или с сожалением отворачиваются, в

сознании собственного здоровья, от подобных явлений, считая их народными

болезнями : бедные, они и не подозревают, какая мертвецкая бледность почиет

на этом их здоровье , как призрачно оно выглядит, когда мимо него вихрем

проносится пламенная жизнь дионисических безумцев.

  

  

  

   Под чарами Диониса не только вновь смыкается союз человека с человеком:

   сама отчуждённая, враждебная или порабощённая природа снова празднует

праздник примирения со своим блудным сыном человеком. Добровольно

предлагает земля свои дары, и мирно приближаются хищные звери скал и

пустыни. Цветами и венками усыпана колесница Диониса; под ярмом его

шествуют пантера и тигр. Превратите ликующую песню К Радости Бетховена в

картину и если у вас достанет силы воображения, чтобы увидать миллионы,

трепетно склоняющиеся во прахе , то вы можете подойти к Дионису. Теперь раб

свободный человек, теперь разбиты все неподвижные и враждебные границы,

установленные между людьми нуждой, произволом и дерзкой модой . Теперь, при

благой вести о гармонии миров, каждый чувствует себя не только соединённым,

примирённым, сплочённым со своим ближним, но единым с ним, словно разорвано

покрывало Майи и только клочья его ещё развеваются перед таинственным

Первоединым. В пении и пляске являет себя человек сочленом более высокой

общины: он разучился ходить и говорить и готов в пляске взлететь в

воздушные выси. Его телодвижениями говорит колдовство. Как звери получили

теперь дар слова и земля истекает молоком и мёдом, так и в человеке звучит

нечто сверхприродное: он чувствует себя богом, он сам шествует теперь

восторженный и возвышенный; такими он видел во сне шествовавших богов.

   Человек уже больше не художник: он сам стал художественным произведением;

художественная мощь целой природы открывается здесь, в трепете опьянения,

для высшего, блаженного самоудовлетворения Первоединого. Благороднейшая

глина, драгоценнейший мрамор человек здесь лепится и вырубается, и вместе с

ударами резца дионисического миротворца звучит элевсинский мистический зов:

   Вы повергаетесь ниц, миллионы? Мир, чуешь ли ты своего Творца?

  

  

  

  

  

  

  

   2

  

  

  

   Мы рассматривали до сих пор аполлоническое начало и его противоположность

дионисическое как художественные силы, прорывающиеся из самой природы, без

посредства художника-человека, и как силы, в коих художественные позывы

этой природы получают ближайшим образом и прямым путём своё удовлетворение;

это, с одной стороны, мир сонных грёз, совершенство которых не находится ни

в какой зависимости от интеллектуального развития или художественного

образования отдельного лица, а с другой стороны, действительность

опьянения, которая также нимало не обращает внимания на отдельного

человека, а скорее стремится уничтожить индивид и освободить его

мистическим ощущением единства. Противопоставленный этим непосредственным

художественным состояниям природы, каждый художник является только

подражателем , и притом либо аполлоническим художником сна, либо

дионисическим художником опьянения, либо, наконец, чему пример мы можем

видеть в греческой трагедии одновременно художником и опьянения и сна;

этого последнего мы должны себе представить примерно так: в дионисическом

опьянении и мистическом самоотчуждении, одинокий, где-нибудь в стороне от

безумствующих и носящихся хоров, падает он, и вот аполлоническим

воздействием сна ему открывается его собственное состояние, т. е. его

единство с внутренней первоосновой мира в символическом подобии сновидения.

  

  

  

   После этих общих предпосылок и сопоставлений подойдём теперь поближе к

грекам и посмотрим, в какой степени эти художественные инстинкты природы

были у них развиты и какой высоты они достигли, чем мы и предоставим себе

возможность глубже понять и оценить отношение греческого художника к своим

прообразам, или, по аристотелевскому выражению, его подражание природе . О

снах греков, несмотря на их обширную литературу и анекдоты о снах,

приходится говорить только предположительно, хотя и с довольно значительной

степенью достоверности; при невероятной пластической точности и верности их

взгляда и их искренней любви к светлым и смелым краскам, несомненно,

придётся, к стыду всех рождённых после, предположить и в их снах логическую

причинность линий и очертаний, красок и групп, сходную с их лучшими

рельефами смену сцен, совершенство коих, если вообще в данном случае

уместно сравнение, дало бы нам, конечно, право назвать грезящего грека

Гомером и Гомера грезящим греком; и это в более глубоком смысле, чем когда

современный человек в отношении к своим снам осмеливается сравнивать себя с

Шекспиром.

  

  

  

   Напротив того, нам не приходится опираться на одни предположения, когда мы

имеем в виду показать ту огромную пропасть, которая отделяет дионисического

грека от дионисического варвара. Во всех концах древнего мира оставляя

здесь в стороне новый, от Рима до Вавилона можем мы указать существование

дионисических празднеств, тип которых в лучшем случае относится к типу

греческих, как бородатый сатир, заимствовавший от козла своё имя и

атрибуты, к самому Дионису. Почти везде центр этих празднеств лежал в

неограниченной половой разнузданности, волны которой захлестывали каждый

семейный очаг с его достопочтенными узаконениями; тут спускалось с цепи

самое дикое зверство природы, вплоть до того отвратительного смешения

сладострастия и жестокости, которое всегда представлялось мне подлинным

напитком ведьмы . От лихорадочных возбуждений этих празднеств, знание о

которых проникало в Грецию по всем сухопутным и морским путям, греки были,

по-видимому, некоторое время вполне защищены и охранены царившим здесь во

всём своём гордом величии обр

 

Главная страница

Обучение

Видеоматериалы автора

Библиотека 12000 книг

Видеокурс. Выход в астрал

Статьи автора по астралу

Статьи по астралу

Практики

Аудиокниги Музыка онлайн- видео Партнерская программа
Фильмы Программы Ресурсы сайта Контактные данные

 

 

 

Этот день у Вас будет самым удачным!  

Добра, любви  и позитива Вам и Вашим близким!

 

Грек 

 

 

 

 

  Яндекс цитирования Directrix.ru - рейтинг, каталог сайтов SPLINEX: интернет-навигатор Referal.ru Rambex - рейтинг Интернет-каталог WWW.SABRINA.RU Рейтинг сайтов YandeG Каталог сайтов, категории сайтов, интернет рублики Каталог сайтов Всего.RU Faststart - рейтинг сайтов, каталог интернет ресурсов, счетчик посещаемости   Рейтинг@Mail.ru/ http://www.topmagia.ru/topo/ Гадания на Предсказание.Ru   Каталог ссылок, Top 100. Каталог ссылок, Top 100. TOP Webcat.info; хиты, среднее число хитов, рейтинг, ранг. ProtoPlex: программы, форум, рейтинг, рефераты, рассылки! Русский Топ
Directrix.ru - рейтинг, каталог сайтов KATIT.ru - мотоциклы, катера, скутеры Топ100 - Мистика и НЛО lineage2 Goon
каталог
Каталог сайтов